Черными или белыми сыграем в этот раз? шахматная жизнь в книге в.в. набокова «защита лужина»

Защита Лужина :: Читать книги онлайн

1

Больше всего его поразило то, что с понедельника он будет Лужиным.

Его отец – настоящий Лужин, пожилой Лужин, Лужин, писавший книги, – вышел от него, улыбаясь, потирая руки, уже смазанные на ночь прозрачным английским кремом, и своей вечерней замшевой походкой вернулся к себе в спальню. Жена лежала в постели.

Она приподнялась и спросила: «Ну что, как?» Он снял свой серый халат и ответил: «Обошлось. Принял спокойно. Ух… Прямо гора с плеч». «Как хорошо… – сказала жена, медленно натягивая на себя шелковое одеяло. – Слава Богу, слава Богу…»

Это было и впрямь облегчение. Все лето – быстрое дачное лето, состоящее в общем из трех запахов: сирень, сенокос, сухие листья – все лето они обсуждали вопрос, когда и как перед ним открыться, и откладывали, откладывали, дотянули до конца августа.

Обратите внимание

Они ходили вокруг него, с опаской суживая круги, но, только он поднимал голову, отец с напускным интересом уже стучал по стеклу барометра, где стрелка всегда стояла на шторме, а мать уплывала куда-то в глубь дома оставляя все двери открытыми, забывая длинный, неряшливый букет колокольчиков на крышке рояля.

Тучная француженка, читавшая ему вслух «Монте-кристо» и прерывавшая чтение, чтобы с чувством воскликнуть «бедный, бедный Дантес!», предлагала его родителям, что сама возьмет быка за рога, хотя быка этого смертельно боялась.

Бедный, бедный Дантес не возбуждал в нем участия, и, наблюдая ее воспитательный вздох, он только щурился и терзал резинкой ватманскую бумагу, стараясь поужаснее нарисовать выпуклость ее бюста.

Через много лет, в неожиданный год просветления, очарования, он с обморочным восторгом вспомнил эти часы чтения на веранде, плывущей под шум сада. Воспоминание пропитано было солнцем и сладко-чернильным вкусом тех лакричных палочек, которые она дробила ударами перочинного ножа и убеждала держать под языком.

И сборные гвоздики, которые он однажды положил на плетеное сидение кресла, предназначенного принять с рассыпчатым потрескиванием ее грузный круп, были в его воспоминании равноценны и солнцу, и шуму сада, и комару, который, присосавшись к его ободранному колену, поднимал в блаженстве рубиновое брюшко.

Хорошо, подробно знает десятилетний мальчик свои коленки, – расчесанный до крови волдырь, белые следы ногтей на загорелой коже, и все те царапины, которыми расписываются песчинки, камушки, острые прутики.

Комар улетал, избежав хлопка, француженка просила не егозить; с остервенением, скаля неровные зубы, – которые столичный дантист обхватил платиновой проволокой, – нагнув голову с завитком на макушке, он чесал, скреб всей пятерней укушенное место, – и медленно, с возрастающим ужасом, француженка тянулась к открытой рисовальной тетради, к невероятной карикатуре.

– «Нет, я лучше сам ему скажу, – неуверенно ответил Лужин старший на ее предложение. – Скажу ему погодя, пускай он спокойно пишет у меня диктовки». «Это ложь, что в театре нет лож, – мерно диктовал он, гуляя взад и вперед по классной. – Это ложь, что в театре нет лож».

И сын писал, почти лежа на столе, скаля зубы в металлических лесах, и оставлял просто пустые места на словах «ложь» и «лож».

Важно
Важно

Лучше шла арифметика: была таинственная сладость в том, что длинное, с трудом добытое число, в решительный миг, после многих приключений, без остатка делится на девятнадцать.

[/su_box]

Он боялся, Лужин старший, что, когда сын узнает, зачем так нужны были совершенно безликие Трувор и Синеус, и таблица слов, требующих ять, и главнейшие русские реки, с ним случится то же, что два года назад, когда, медленно и тяжко, при звуке скрипевших ступеней, стрелявших половиц, передвигаемых сундуков, наполнив собою весь дом, появилась француженка. Но ничего такого не случилось, он слушал спокойно, и, когда отец, старавшийся подбирать любопытнейшие, привлекательнейшие подробности, сказал, между прочим, что его, как взрослого, будут звать по фамилии, сын покраснел, заморгал, откинулся навзничь на подушку, открывая рот и мотая головой («не ерзай так», опасливо сказал отец, заметив его смущение и ожидая слез), но не расплакался, а вместо этого весь как-то надулся, зарыл лицо в подушку, пукая в нее губами, и вдруг, быстро привстав, – трепанный, теплый, с блестящими глазами, – спросил скороговоркой, будут ли и дома звать его Лужиным.

И теперь, по дороге на станцию, в пасмурный, напряженный день, Лужин старший, сидя рядом с женой в коляске, смотрел на сына, готовый тотчас же улыбнуться, если тот повернет к нему упрямо-отклоненное лицо, и недоумевал, с чего это он вдруг стал «крепенький», как выражалась жена.

Сын сидел на передней скамеечке, закутанный в бурый лоден, в матросской шапке, надетой криво, но которую никто на свете сейчас не посмел бы поправить, и глядел в сторону, на толстые стволы берез, которые, крутясь, шли мимо, вдоль канавы, полной их листьев.

«Тебе не холодно?» – спросила мать, когда, на повороте к мосту, хлынул ветер, от чего побежала пушистая рябь по серому птичьему крылу на ее шляпе. «Холодно», – сказал сын, глядя на реку.

Мать, с мурлыкающим звуком, потянулась было к его плащику, но, заметив выражение его глаз, отдернула руку и только показала перебором пальцев по воздуху: «завернись, завернись поплотнее». Сын не шевельнулся. Она, пуча губы, чтобы отлепилась вуалетка ото рта, – постоянное движение, почти тик, – посмотрела на мужа, молча прося содействия.

Он тоже был в плаще-лодене, руки в плотных перчатках лежали на клетчатом пледе, который полого спускался и, образовав долину, чуть-чуть поднимался опять, до поясницы маленького Лужина. «Лужин, – сказал он с деланной веселостью, – а, Лужин?» – и под пледом мягко толкнул сына ногой. Лужин подобрал коленки.

Вот крыши изб, густо поросшие ярким мхом, вот знакомый старый столб с полустертой надписью (название деревни и число душ), вот журавль, ведро, черная грязь, белоногая баба. За деревней поехали шагом в гору, и сзади, внизу, появилась вторая коляска, где тесно сидели француженка и экономка, ненавидевшие друг дружку. Кучер чмокнул, лошади опять пустились рысью. Над жнивьем по бесцветному небу медленно летела ворона.

Источник: http://rubook.org/book.php?book=76081&page=18

Глава 2. Символика шахматной игры в романе «Защита Лужина»

64 клетки. Притом черно-белые. И в них расположились разные по величине своего значения люди. Фигуры. Люди-фигуры. И все должно быть соответственно количеству извилин нашего великого мозга и, с другой стороны, дальнозоркого наблюдения игры-жизни, представленной в романе “Защита Лужина” в виде шахматной партии. Это и игра самого героя романа. Это и игра жизни его.

Это игра, наконец, вне него. Самое мучительное — наличие доминанты игры последней. И в этом-то и странная и парадоксальная особенность партии, представленной Набоковым, где ход, казалось бы, такой значимый от именно ума человеческого ход, в принципе, предрешается как раз и вне ума его. Тот, кто это осознает — может быть и гением, и безумцем.

Но вот так просто жить — не сможет уже никогда.

В мире, где все расчерчено и как бы предопределено, у нашего героя нет имени. Он просто “с понедельника станет Лужиным” и Лужиным будет жить. Ничего кроме, довольно и Лужина. Само имя — символ безымянности, когда даже, казалось, самые близкие и родные ему люди будут обращаться к нему именно так — Лужин.

Совет

И неискушенный жизнью ребенок эту боль, боль инициализации, но однобокой, чувствительно осознает. Это и плач, это и угрюмость, ставшая позже привычным атрибутом просто Лужина и Лужина — гения.

Обряд становления ребенка, его превращения в Лужина примечателен и тем, что этим он, безымянный, вступает в такую же безымянную партию других, подобных ему людей.

Безымянным, в вихре повторения всего, кажется и его детство, хотя к нему герой и будет искать путь как физически, так и духовно, дабы не только осознать повторяемость всего сущего, но так же, как и в детстве, спастись на чердаке от людей, от жизненных перемен, от жизни, в конце концов.

Примечателен также и тот факт, что после становления Лужина и сразу вступления на новую стезю, отец предлагает сыну “пустить марионеток” (Т.2 С.7) в автомате.

Эти самые марионетки олицетворяют собой людей, которые займут место в жизни Лужина, которая ими обставлена, да и сам Лужин тоже со временем придет к осознанию того, что марионетка — и он сам, искусно находящийся в чьих-то властных и твердых руках.

Это очень яркий образ несвободы, сквозь которую сперва слепыми, а потом и страшными глазами смотрит на Лужина его же судьба, игра с которой составляет целостный замысел его жизни.

Марионетки выпущены, сломанный аппарат в жизненном обличии явно заработал, ребенок хоть и нашел спасительную тропинку домой, но спастись от жизни, или хотя бы идти по ней “тихими ходами” (Т.2 С.256) Лужину так и не удалось.

Причем интересно, что на первый взгляд парадоксальным с точки зрения последующих комбинаций Лужина и его жизни, кажется стремление ребенка-Лужина к простоте, “гармонической простоте, поражающей пуще сложной магии” (Т.2 С.

Обратите внимание

217), но позже это стремление героя будет своеобразным выходом из не только черно-белого, заранее практически предрешенного пространства реальности, да и бытия, но и выходом из себя самого, ставшего полноправным гражданином мира-игры.

Отец Лужина, представляет мир, а в особенности людей, и в еще более сильной особенности сына своего, героем дела всей его жизни — повести “Угар”. В романтических мечтах сентиментального отца вырастает образ “вундеркинда в белой рубашонке” (Т.2 С.11).

Этот образ вундеркинда, отсылающий нас прямо к великому Моцарту, иронически обыгрывается Набоковым.

Образ будущего гения разрастается в добрых, уже стареющих глазах отца Лужина, имеющего почти сравнимый с талантом великого музыканта талант, но пошедшего в сторону обратной наклонной и в жизни, и в браке, и в деятельности, дельности.

И если поначалу вундеркинд в белой рубашонке — явление, применительно к герою нашего романа, довольно-таки яркое, то позже этот вундеркинд представляется только в виде гравюры, подле жены уже мертвого, убитого гения, в ожидании совместного именно сожительства, не брака. Вся живость Моцарта убивается гениальной мертвенностью Лужина, жизнью и реальностью. Это уже наш мир. Это уже наши реалии.

Обыгрывается Набоковым, по отношению к интерпретации жизни Лужина как жизни Моцарта и образ его антрепренера, образ его жены, образ его последнего детища, да и жизни в целом.

Сперва антрепренером Лужина был некто Валентинов. Странный, непонятный, вечно крутящийся субъект, который вобрал в себя, казалось, весь фарс, а с другой стороны, всю действенность мира вокруг.

Он даже этот мир в коей-то мере и символизирует — такой же загадочный и обновляющийся на первый взгляд, и такой вычурный и пустой при более зорком преломлении в наших глазах.

Важно

Как бы весь Валентинов исчерпывается плоскеньким сюжетом своего фильма, где все люди-муляжи заняли свое место, и где место было любезно предоставлено Лужину.

В “Приглашении на казнь” образ куклы становится показательным для мира-игры, но находящегося вне главного героя, причем Цинциннат не только видит этот мир, но и старается с ним бороться, но уже в данном романе именно эти марионетки и составляют большую часть квадратов доски не только реальности, в которой призрачно обитает Лужин, но и его самого.

Если знаменательное присуждение человеку атрибута, символа причастности к миру, — фамилии — это этап начальный, то полное вовлечение Лужина в действительность осуществляется под покровительством Валентинова.

Последний “Лужиным занимался только поскольку это был феномен, — явление странное, несколько уродливое, но обаятельное, как кривые ноги таксы” (Т.2 С.52).

Но на то, что эти самые “кривые ноги таксы” представляют собой не только именно одаренного человека, но и человека вообще, никто не обращал внимания, “казалось не только Валентинов, но и сама жизнь проглядела” (Там же) Лужина.

Как только ребенок стал Лужиным, от его образовавшейся, а точнее сформировавшейся сущности отвернулась мать: “уже давно у нее началось странное отчуждение от сына, как будто он уплыл куда-то, и любила она не этого взрослого мальчика, шахматного вундеркинда, о котором уже писали газеты, а того маленького, теплого, невыносимого ребенка, который чуть что, кидался плашмя на пол и кричал, стуча ногами” (Т.2 С.40). Чуткое материнское сердце словно не хотело отдать свое создание новой жизни, и навсегда сохранило в памяти именно образ ребенка, пока еще только-только ставшего тем, что будет Лужиным, пока живого и живущего, чувствующего и восхищающегося: он “чувствовал удивительное волнение от точных сочетаний пестрых кусков, образующих в последний миг отчетливую картину” (Т.2 С.18), чертя, разъединяя линии пока еще не своей жизни, а жизни просто грифеля на бумаге он “чувствовал при этом, что там, в бесконечности, где он заставил наклонную соскочить, произошла немыслимая катастрофа, неизъяснимое чудо, и он подолгу замирал на этих небесах, где сходят с ума зеленые линии” (Там же).

Эстафету великолепной и великой заботы о великом Лужине взяла теперь некто, кто впоследствии станет женой гения.

Слащавая тяга к деятельности и даже сила, выработанная ею, оправдание в полной мере высказывания, по которому жалость в женщине сильнее любви, — вот Она вся, также как и патриархальные тургеневские девушки, всю себя отдала неуклюжему, потерянному и, живя, умирающему Лужину, у которого есть, благодаря его гениальности, не только его фамилия, но и Она сама.

Совет

У последней же, в силу ее полной и самоотверженной до неприличия отдачи, исчезает, а вернее даже и не появляется не только имя, но и какая-то хоть одна существенная мысль, выходящая за пределы постепенно увеличивающегося в обоих смыслах Лужина. Но ей он казался неким таинственным человеком, чуть ли не чародеем, одиноким и угрюмым, нуждающимся в ее поддержке, заботе.

Романтические мечты привели переросшую явно романтический возраст девушку в аллею тучной и таинственной личности Лужина, в аллею гениальных людей, образ которых “знаешь так же определенно и так же смутно, как образ римского императора, инквизитора, скупца из комедии” (Т.2 С.49).

Читайте также:  Откуда берутся кумиры и нужны ли они нам?

И снова материнское сердце, сердце ее матери чувствует гибельность Лужина, заразную гибельность, ради которой отдает себя единственная дочь ее, отдает себя не любя.

Набоков снова явно высмеивает этот самоотверженный, обезличивающий героизм своей героини, теряющей себя во имя, неполноценное имя, полноценного гения. Но образ последней имеет функцию не только оберегающую, но и попечительную.

Невеста, а впоследствии жена Лужина — тоже воплощение всего того, что вокруг, всего того, от чего надо придумывать вечную, выигрышную и спасающую защиту. Но об этом немного позже.

Итак, герой наш, в весенний день, в сезон всяческого обновления, встретил на своем пока еще малопонятном и выжидательном пути главную страсть свою, впоследствии оправдавшую его существование. И вот тогда уже началась именно защита Лужина. Защита во имя своей страсти сначала против отца, который вобрал в себя все мешающее и противодействующее наслаждаться его любви.

Отец мечтал видеть сына шагающим по другой дороге. Сын вошел в клетку. Сына заполонила страсть и навсегда выбила его из той колеи, в которую вступали романтические, сентиментальные герои писателя. И Лужин победил. Победил в партии — победил и отца. “Он священнодействует” (Т.2 С.35) — вот вердикт противника, уже с трепетом относящегося к дарованию сына своего.

Уже с неким восторгом, развивающим дар этот.

Сам ребенок также к страсти своей относился с трепетным волнением, храня ее как некую тайну, обнаженную и в то же время скрытую, сверкающую на черно-белом фоне миллионами красок, чувств и впечатлений.

Обратите внимание

Лужин чувствовал жизнь, она жила и в нем, и за его пределами, но словно “шелестом проходила мимо” (Т.2 С.

28), но она существовала, а тем пуще — шелестела, и шелестом своим не только напоминала о своем присутствии, но и контрастировала с “заветным квадратом” (Там же)его страсти.

К “поспешному шелесту относились” и “ красные грибы по елками” (Т.2 С.30) и отец, и мать… Нет грибов, нет елок, когда ребенок “не просто забавляется шахматами, он священнодействует”.

И незаметно вся жизнь героя превратилась в огромную шахматную партию. Партию с непостоянным соперником, меняющимся по ходу жизни героя и героя самого.

Поначалу — это просто страсть, страсть одолеть неважно кого, а самое главное — одолеть как бы старого себя и окончательно вступить на новую стезю. Потому-то и такое священнодействие. Ведь это лучше, чем сидеть на поленьях и наблюдать, как жизнь, хоть и глупо, но с играми и с криком проносится мимо.

Лужин любил тихие ходы. Они были настолько тихи, никогда четкая победа, победа в нападении не сверкала над 64 клетками, и над склоненной над ними головой гения.

Они были настолько тихи, что “между вечерами на веранде”, связанными с детством героя и “тем днем, когда появилась фотография Лужина, как будто ничего не было, ни дачной осени, моросящей на астры, ни переезда в город, ни возвращения в школу” (Т.2 С. 36).

Тихими ходами Лужин пришел и к осознанию того, что “города, ровные ряды желтых фонарей, проходивших мимо, вдруг выступавших вперед и окружавших каменного коня на площади, — были той же непривычной и ненужной оболочкой, как деревянные фигуры и черно-белая доска, и он эту внешнюю жизнь принимал, как нечто неизбежное, но совершенно незанимательное” (Т.2 С.52).

Важно

И постепенно жаркая страсть Лужина превратилась в просто привычку, проявление желания глупой игры вслепую. Ладно бы с судьбой, нет, с простым противником в совсем человеческом обличии. Тихими ходами он встретился и с будущей женой своей, и с партией, приведшей к окончательному осознанию бессмысленности всего происходящего и его самого. Тихими ходами Лужин приходил всегда к победе через защиту. Почти всегда.

Как самая точная, выверенная рассудком партия, текла медленно и томно жизнь Лужина. Все в свое время. Каждый ход — как точный ход самой точной партии. Недаром Лужин дарит фигурку короля невесте своей.

Осознание того, что вот он и есть король, двигающийся четко лишь в пределах одной клетки. Он не только дарит ей скрытое признание в своей тихой защите и тихой несвободе, он дарит ей себя.

И она, благодарная, но властвующая, жалеющая, но берущая, просто вобрала в себя, в жизнь свою не только жизнь Лужина, но и его самого.

И если поначалу защита Лужина — это только его пресловутые “тихие ходы” в выработке защиты против дебюта Турати, который не только своей игрой, но и, что очень важно, своим существованием переродил, возродил Лужина, это не только защита его жизни — кажется такой продуманной и выверенной, не только защита даже от “шахматных бездн, в которые погружался” (Т.2 С. 80), теперь это уже защита во имя этих самих шахматных бездн, в которые он не только погрузился, он на них водрузился, в которых он властвует, которыми он дышит, в которых он живет. Эта защита — оберегание себя, ведь Лужин живым был только в этом пресловутом черно-белом пространстве. Там он истинный, пусть и несвободный, требующий постоянной защиты, но король. Пусть у него всего лишь пространство одной клетки, но это пространство было для него самой прекрасной свободой. Он был как раз свободен в своей невольности.

А в жизни ему не остается ничего более, как фигурке короля, символизирующей его же, преподнести себя кому-либо и снова прочить защиты.

Защиты в жизни от жизни, но от его жизни, в которой он просто деревянная фигура, в которой он просто тучный, обрюзгший человек.

Но сколько бы жизнь Лужина не постигала, след его былых волнений и страстей не может затушиться ею. И он снова тихими шагами к ней возвращается.

Совет

К Лужину пришло страшное осознание существования самой главной и сильной партии — партии его жизни с некой силой, которая только шепотом и криком говорит о своем существовании.

К этой силе принадлежит и отец его, и Валентинов, его жена, и, наконец, сама жизнь.

Это сила рока, судьбы, но представленная уже открыто и со всею своей разрушающей и объясняющей силой, не только показывающая, но и доказывающая себя, свою победу низвержением противника в собственные же просторы — просторы бездны.

И снова несвобода Лужина, правление его в пространстве клеток, таких свободных клеток, несло ему спасение, несло ему истинную жизнь, “ибо что есть в мире кроме шахмат? Туман, неизвестность, небытие” (Т.2 С.80), везде и всюду его окружают “шумные призраки” (Т.2 С. 81).

Жизнь же вокруг, вне его просто временно его спасает, и Лужин “давал себя укачивать, баловать, щекотать, принимал с зажмуренной душой ласковую жизнь, обволакивающую со всех сторон.

Будущее смутно представлялось ему, как молчаливое объятие, длящееся без конца, в счастливой полутьме, где проходят, попадают в луч и скрываются опять, смеясь и покачиваясь, разнообразные игрушки мира сего” (Т.2 С.103). И с этим туманом Лужину надо бороться.

Лужин заметил жизнь.

Лужин заметил, может, бытие и спасающее, но самого Лужина разрушающее повторение: “смутно любуясь и смутно ужасаясь, он прослеживал, как страшно, как изощренно, как гибко повторялись за это время, ход за ходом, образы его детства (и усадьба, и город, и петербургская тетя), но еще не совсем понимал, чем это комбинационное повторение так для души ужасно” (Т.2 С.125). Лужин увидел, что в этом повторении и заложена сама жизнь. И сколько бы он ни хотел “остановить часы жизни, прервать вообще игру, застыть”, он все время, то неотступное и вечность дарящее время, будет осознавать, то что он “продолжает существовать, что-то подготовляется, ползет”, и, несмотря ни на что, “он не властен что-то сделать” (Т.2 С.126). Лужин даже просто заметил жизнь, он от нее проснулся и всю ее увидел. Теперь для него “ключ найден. Цель атаки ясна. Неумолимым повторением ходов она приводит к той же страсти, разрушающей жизненный сон”. И Лужину хорошо известно, что будет после пробуждения — “Опустошение, ужас, безумие” (Т.2 С.146).

В шахматах Лужин нашел спасение, ограду от той жизни, которая неумолимо, но также и неинтересно даже для ребенка идет вокруг. В шахматах ребенок стал гением. Гений — королем. Шахматы подарили Лужину ощущение именно его реальности, за пределами которых все кажется смутным и туманным.

Обратите внимание

За пределами которых никому не нужные мысли расположились в, по сути, никому не нужном и неинтересном человеке, ведь все познают Лужина только для их собственных целей: Валентинов — для обогащения и жажды вечной интриги, невеста Лужина — дабы удовлетворить свою попечительскую и жалостливую страсть, страсть деятельности, которая поможет чувствовать себя не только нужной, но и просто чувствовать себя живой.

За пределами шахмат Лужин тоже просто пешка, с внешним видом короля. За пределами черно-белой доски Лужина настигает жизнь, настигает время, настигает бездна. И от бездны Лужин слабо ищет спасения тоже в шахматах, но он уже понимает, что тут он бессилен. Лужин превращается уже просто в соглядатая.

Теперь отчетливо видна сущность защиты Лужина — это не столько выработка защитных ходов противников, это именно отсутствие нападения.

Нет нападения против бездны. Нет от нее и защиты. Лужину уже не уснуть, он понял и увидел судьбу, понял и увидел свою жизнь, протекающую на шахматном поле с заранее обреченной ролью пешки, с заранее обреченным поражением. Во сне Лужин — король. В вечности — пешка. И королю этого не выдержать. Король просто “выпадает из игры” (Т.2 С. 149).

Только тогда появляется имя у героя. Только тогда осознается, что “никакого Александра Ивановича не было” (Т.2 С.152). Просто-напросто никогда не было. Был Лужин. Был несвободный, шахматный гений, который в самой главной партии своей так и не победил.

Человеку это недоступно. Может быть пока.

Источник: http://litra.bobrodobro.ru/7979

А был ли александр иванович?

«Через три-четыре дня поставлю точку. Долго потом не буду браться за такие чудовищно трудные темы, а напишу что-нибудь тихое, плавное. Все же я доволен моим Лужиным, — но какая сложная, сложная махина.»
В. Набоков

Впервые я прочитал «Защиту Лужина» ещё в школе, когда сам был невероятно увлечен шахматами.

Неудивительно, что столкнувшись с очень близкими мне переживаниями Лужина и потрясающим набоковским слогом, я проглотил роман буквально за один вечер.

Для школьника, любимой летней книжкой которого был сборник шахматных задач, вырваться из мира этого романа, даже на время, было совершенно невозможно. Тогда я умер вместе с Лужиным в первый раз. Спустя 10 лет я решил умереть во второй.

Важно

Роман является классикой модернизма и написан так сложно и многослойно, что прочесть его можно как угодно.

Автор предлагает десяток вариантов прочтения от синтезированной биографии (известных шахматистов Алехина и Барделебена) до политического романа об эмиграции и смене эпох, о природе и трагедии гениальности, об ответственности перед талантом, о критике мещанства и попытке вернуть аристократическое прошлое, утраченную страну. Текст очень насыщенный, казалось бы каких-то сто страниц, но докопаться до дна практически нереально.

В первую очередь поражает конечно же уникальный набоковский стиль. Очень редко бывает так, что книгу можно открывать в любом месте и получать огромное удовольствие только лишь от того, как она написана.

Изумительный язык, полный неясных и чудесных образов, с легкостью обнажающих суть вещей, их тонкую связь между собой.

А некоторые его предложения, состоящие всего лишь из десятка слов, стоят целых романов:

«Раздалась зябкая музыка, и кто-то прикрыл дверь, чтобы музыка не простудилась.»

Набоков пишет ярко и поэтично, но при этом не уводит читателя куда-то в сторону от событий романа, не разбивает текст на отрезки. Он создает настолько удивительный и живой мир, что после него совсем не хочется возвращаться туда, где устраивают вечеринки и играют во мнения.

Мне хорошо известно ощущение загадки в шахматах, некоего феномена. Из всего многообразия игр, придуманных человечеством, только шахматы могут захватить по-настоящему, захватить так, что партии будут играться в голове сами собой, даже без доски и противников.

В шахматной истории известно немало случаев, когда гениальные шахматисты заканчивали свою жизнь за пределами видимой нам реальности: Поль Морфи, Вильгельм Стейниц, Акиба Рубинштейн, Роберт Фишер… Набоков прекрасно чувствовал эту шахматную загадку и попытался раскрыть ее со всех сторон.

Совет

Во-первых, как заметил Лужин-старший, шахматы — это беседа с человеком, с которым хочется помолчать. Второй смысл раскрывается им в гениальном описании партии между Лужиным и Турати. Шахматы для Набокова, занимавшегося составлением этюдов, это прежде всего искусство.

И это искусство, которое творят два противника, симфония для двух инструментов, пытающихся разрушить мелодии друг друга. В этом и заключается уникальность шахмат, их отличие от всех других игр и искусств, тонко прочувствованное Набоковым.

«…и сразу какая-то музыкальная буря охватила доску, и Лужин упорно в ней искал нужный ему отчетливый маленький звук, чтобы в свою очередь раздуть его в громовую гармонию.

Теперь все на доске дышало жизнью, все сосредоточилось на одном, туже и туже сматывалось; на мгновение полегчало от исчезновения двух фигур, и опять — фуриозо.

В упоительных и ужасных дебрях бродила мысль Лужина, встречая в них изредка тревожную мысль Турати, искавшую того же, что и он.»

Движение шахматных фигур удивительным образом прослеживается на протяжении всего романа.

Но расшифровать эти образы сходу не удается: в одной сцене Лужин выглядит как одинокий король, которого защищают ферзь (жена, которую в конце постоянно пытаются отвлечь — известный мотив шахматной комбинации) и пешка (служанка), в другой сцене он отождествляет себя с конем, а защищающая его жена предстает в виде пешки.

Фамилия его соперника — Турати — созвучна с одним из названий ладьи (тура), а, с другой стороны, с фамилией известного мастера Рети. Иногда кажется, что можно даже найти ту самую партию, которая бы охватила весь роман, смогла соединить воедино все ниточки повествования.

Читайте также:  Почему кенсингтонский дворец называют проклятым?

Но ни одна из возможных партий, предложенных критиками, не выглядит достойной. Ее просто нет, поиск такой партии это одна из ловушек Набокова, очень ловкий обман. Как и все остальное в этом романе, как и его главный герой. И сам автор в предисловии не зря подчеркивал созвучие фамилии Лужин со словом illusion. Так что же это за персонаж такой?

Обратите внимание

Детство Лужина представляется настоящим Адом, в котором нет места пониманию и гармонии, а есть только хаос, осколки сознания и бесконечные насмешки одноклассников. Его мир сразу же противопоставляется наружному, он живет в себе, в своих мечтах и своих снах.

А единственное его спасение — это убежать и спрятаться на чердаке, подальше от реальности. В нем есть особое чувство мира, но это чувство извращается его отцом-писателем, решившим воспитать гения, будто героя своего романа.

Он не понимает, что гениальность не нужно искать и выпытывать, ибо она есть всегда и это лишь выбор человека — проживать ее или нет. Тема ответственности, безусловно, является одной из главных в романе.

Дар Лужина формируется не как природное чудо, а как результат столкновений с хаосом действительности, с пошлостью, как защита от ненужных отношений и ненужных слов, и приобретает черты болезни, сумасшествия.

Знакомство Лужина с шахматами описано очень эротично, все эти вздохи, взгляды, его страсть и влечение… Шахматы оказываются чуть ли не сильнее любви, как говорилось в известной короткометражке Пудовкина «Шахматная горячка», в съемках которой принял участие и сам Набоков.

«Лужин сидел на ковре, плечом касаясь ее колена, и глядел на ее руку в тонком платиновом браслете, которая поднимала и ставила фигуры. «Королева самая движущаяся»,— сказал он с удовольствием и пальцем поправил фигуру, которая стояла не совсем посреди квадрата. …

Может быть, в другой раз сыграем, а?» «Нет, сейчас»,— сказал Лужин и вдруг поцеловал ее руку. «Ах ты, милый,— протянула тетя,— откуда такие нежности… Хороший ты все-таки мальчик».

«Пожалуйста, будем играть»,— сказал Лужин и, пройдя по ковру на коленках, стал так перед столиком.»

Кажется, что можно прервать его саморазрушение, просто отобрав шахматы. Но в том и состоит особенность этой коварной игры, что она может существовать в таком месте, куда никому не добраться — в голове. И вскоре для Лужина сама жизнь начинает принимать черты партии на бесконечной доске. Минуя все запреты, шахматы прорываются в реальность.

Кадр из фильма «Шахматная горячка», 1925 год

«От веранды на яркий песок ложилась черная треугольная тень. Аллея была вся пятнистая от солнца, и эти пятна принимали, если прищуриться, вид ровных, светлых и темных, квадратов. Под скамейкой тень распласталась резкой решеткой. Каменные столбы с урнами, стоявшие на четырех углах садовой площадки, угрожали друг другу по диагонали.»

Когда Лужин с шахматами — мы видим мир его глазами, мы знаем о чем он думает. Когда шахматы у него отнимают, он как будто отключается, в повествовании появляется все больше и больше других героев, а Лужин просто присутствует.

Важно

Как и шахматные фигуры, которые умирают, покинув доску, Лужин не может существовать вне шахмат.

Как бы ни старались его жена и все окружающие обнаружить в Лужине хоть что-то ещё за пределами его гениальности, они наталкивались только на пустоту.

«На доске были спутаны фигуры, валялись кое-как, безобразными кучками. Прошла тень и, остановившись, начала быстро убирать фигуры в маленький гроб.»

С женой Лужина связана ещё одна трагедия. Обладая редкой способностью к состраданию, она не только не спасает мужа от надвигающегося Ада, но и сама того не замечая толкает его все глубже и глубже.

Она действительно его любит, о чем говорит ее «извивающийся шепот» в финальной сцене (изумительно точно написано), но проигрывает какой-то дьявольской силе, которая предвидит все ходы наперед. В романе есть нечто, что невозможно предусмотреть, что продолжает вести Лужина к краю доски, даже когда партия с Турати давно сыграна и шахматное помешательство остается позади.

Почему Лужин так боится повторения ходов, возвращения в детство, что на самом деле происходит в заключительной части романа? Он сходит с ума? Но такое объяснение нам ничего не дает.

Ответить на этот вопрос, можно лишь очень внимательно читая текст. В 12 главе с текстом начинают твориться невообразимые вещи. На протяжении 20 страниц после пробуждения в больнице Лужин старательно избегает слов с буквой «ш», но встреча с прошлым в лице его одноклассника преображает текст, раскачивает его, как и сознание Лужина. Ему приходится много говорить и в конце концов он срывается.

Лужин Шарил в карманах, наШел, выШел, задыШал, и наконец произнес: Школьный товарищ, теперь все проШло. Лужин попадает под шахи, ненавистные буквы сыпятся на него со всех сторон. В первом же абзаце 13 главы количество букв «Ш» уже совсем зашкаливает: шагом, шатко, шерстяными, ладошкой, пальтишко, Машенька, матушка, душенька…

И никакого спасения от этого не будет, дальше будет становится хуже и хуже. Потому что партию с Лужиным ведет сам автор. Это он зацикливает текст, раскидывает ловушки и раздает шахи. Все эти случайности и мелочи, встречающиеся в тексте, все это части одной комбинации, задуманной автором.

Совет

И спастись из этого мира Лужину можно только одним способом — выйдя за пределы этого пространства, но волен ли он выбирать?

И уже совсем по-новому звучит вопрос об иллюзорности Лужина. Его как будто не существует в нашем мире, все черты человеческой идентичности с него постепенно стерлись, у него даже нет имени. Даже рисовать он предпочитает карандашом, ибо не чувствует других цветов кроме белого и черного.

Мир набоковского текста — это мир, в котором Лужин не человек, а всего лишь шахматная фигура, персонаж собственной защиты. Но ведь это относится не только к Лужину. Все остальные герои точно так же становятся жертвами собственной защиты. Особенно хорошо это видно на примере эмигрантов, наделяющих берлинские домишки иллюзорным русским духом.

Кажется, что в этом пространстве и в этом времени сумасшествие становится обыденностью.

Погружаться в этот роман можно бесконечно. Владимиру Набокову удалось создать единственный в своем роде шедевр шахматно-литературной композиции, где в каждой главе спрятан свой остроумный ход. И в этой «сложной, сложной махине» передать такие страшные вещи как неуловимость времени и призрачность человеческого существования.

Источник: https://www.livelib.ru/review/603585-zaschita-luzhina-vladimir-nabokov

Владимир Набоков — Защита Лужина

Владимир Набоков

Защита Лужина

Больше всего его поразило то, что с понедельника он будет Лужиным.

Его отец – настоящий Лужин, пожилой Лужин, Лужин, писавший книги, – вышел от него, улыбаясь, потирая руки, уже смазанные на ночь прозрачным английским кремом, и своей вечерней замшевой походкой вернулся к себе в спальню. Жена лежала в постели.

Она приподнялась и спросила: «Ну что, как?» Он снял свой серый халат и ответил: «Обошлось. Принял спокойно. Ух… Прямо гора с плеч». – «Как хорошо… – сказала жена, медленно натягивая на себя шелковое одеяло. – Слава Богу, слава Богу…»

Это было и впрямь облегчение. Все лето – быстрое дачное лето, состоящее в общем из трех запахов: сирень, сенокос, сухие листья, – все лето они обсуждали вопрос, когда и как перед ним открыться, и откладывали, откладывали, дотянули до конца августа.

Обратите внимание

Они ходили вокруг него, с опаской суживая круги, но только он поднимал голову, отец с напускным интересом уже стучал по стеклу барометра, где стрелка всегда стояла на шторме, а мать уплывала куда-то в глубь дома, оставляя все двери открытыми, забывая длинный, неряшливый букет колокольчиков на крышке рояля.

Тучная француженка, читавшая ему вслух «Монтекристо» и прерывавшая чтение, чтобы с чувством воскликнуть: «Бедный, бедный Дантес!», предлагала его родителям, что сама возьмет быка за рога, хотя быка этого смертельно боялась.

Бедный, бедный Дантес не возбуждал в нем участия, и, наблюдая ее воспитательный вздох, он только щурился и терзал резинкой ватманскую бумагу, стараясь поужаснее нарисовать выпуклость ее бюста.

Через много лет, в неожиданный год просветления, очарования, он с обморочным восторгом вспомнил эти часы чтения на веранде, плывущей под шум сада. Воспоминание пропитано было солнцем и сладко-чернильным вкусом тех лакричных палочек, которые она дробила ударами перочинного ножа и убеждала держать под языком.

И обойные гвоздики, которые он однажды положил на плетеное сиденье кресла, предназначенного принять с рассыпчатым потрескиванием ее грузный круп, были в его воспоминании равноценны и солнцу, и шуму сада, и комару, который, присосавшись к его ободранному колену, поднимал в блаженстве рубиновое брюшко.

Хорошо, подробно знает десятилетний мальчик свои коленки, – расчесанный до крови волдырь, белые следы ногтей на загорелой коже, и все те царапины, которыми расписываются песчинки, камушки, острые прутики.

Комар улетал, избежав хлопка, француженка просила не егозить; с остервенением, скаля неровные зубы – которые столичный дантист обхватил платиновой проволокой, – нагнув голову с завитком на макушке, он чесал, скреб всей пятерней укушенное место, – и медленно, с возрастающим ужасом, француженка тянулась к открытой рисовальной тетради, к невероятной карикатуре.

«Нет, я лучше сам ему скажу, – неуверенно ответил Лужин-старший на ее предложение. – Скажу ему погодя, пускай он спокойно пишет у меня диктовки». «Это ложь, что в театре нет лож, – мерно диктовал он, гуляя взад и вперед по классной. – Это ложь, что в театре нет лож».

И сын писал, почти лежа на столе, скаля зубы в металлических лесах, и оставлял просто пустые места на словах «ложь» и «лож».

Важно
Важно

Лучше шла арифметика: была таинственная сладость в том, что длинное, с трудом добытое число, в решительный миг, после многих приключений, без остатка делится на девятнадцать.

[/su_box]

Он боялся, Лужин-старший, что, когда сын узнает, зачем так нужны были совершенно безликие Трувор и Синеус, и таблица слов, требующих «ять», и главнейшие русские реки, с ним случится то же, что два года назад, когда, медленно и тяжко, при звуке скрипевших ступеней, стрелявших половиц, передвигаемых сундуков, наполнив собою весь дом, появилась француженка. Но ничего такого не случилось, он слушал спокойно, и когда отец, старавшийся подбирать любопытнейшие, привлекательнейшие подробности, сказал, между прочим, что его, как взрослого, будут звать по фамилии, сын покраснел, заморгал, откинулся навзничь на подушку, открывая рот и мотая головой («Не ерзай так», – опасливо сказал отец, заметив его смущение и ожидая слез), но не расплакался, а вместо этого весь как-то надулся, зарыл лицо в подушку, пукая в нее губами, и вдруг, быстро привстав, – трепаный, теплый, с блестящими глазами, – спросил скороговоркой, будут ли и дома звать его Лужиным.

И теперь, по дороге на станцию, в пасмурный, напряженный день, Лужин-старший, сидя рядом с женой в коляске, смотрел на сына, готовый тотчас же улыбнуться, если тот повернет к нему упрямо отклоненное лицо, и недоумевал, с чего это он вдруг стал «крепенький», как выражалась жена.

Сын сидел на передней скамеечке, закутанный в бурый лоден, в матросской шапке, надетой криво, но которую никто на свете сейчас не посмел бы поправить, и глядел в сторону, на толстые стволы берез, которые, крутясь, шли мимо, вдоль канавы, полной их листьев.

«Тебе не холодно?» – спросила мать, когда, на повороте к мосту, хлынул ветер, отчего побежала пушистая рябь по серому птичьему крылу на ее шляпе. «Холодно», – сказал сын, глядя на реку.

Мать, с мурлыкающим звуком, потянулась было к его плащику, но, заметив выражение его глаз, отдернула руку и только показала перебором пальцев по воздуху: «Завернись, завернись поплотнее». Сын не шевельнулся. Она, пуча губы, чтобы отлепилась вуалетка ото рта, – постоянное движение, почти тик, – посмотрела на мужа, молча прося содействия.

Он тоже был в плаще-лодене, руки в плотных перчатках лежали на клетчатом пледе, который полого спускался и, образовав долину, чуть-чуть поднимался опять, до поясницы маленького Лужина. «Лужин, – сказал он с деланой веселостью, – а, Лужин?» – и под пледом мягко толкнул сына ногой. Лужин подобрал коленки.

Вот крыши изб, густо поросшие ярким мхом, вот знакомый старый столб с полустертой надписью (название деревни и число душ), вот журавль, ведро, черная грязь, белоногая баба. За деревней поехали шагом в гору, и сзади, внизу, появилась вторая коляска, где тесно сидели француженка и экономка, ненавидевшие друг дружку. Кучер чмокнул, лошади опять пустились рысью. Над жнивьем по бесцветному небу медленно летела ворона.

Станция находилась в двух верстах от усадьбы, там, где дорога, гулко и гладко пройдя сквозь еловый бор, пересекала петербургское шоссе и текла дальше, через рельсы, под шлагбаум, в неизвестность.

«Если хочешь, пусти марионеток», – льстиво сказал Лужин-старший, когда сын выпрыгнул из коляски и уставился в землю, поводя шеей, которую щипала шерсть лодена. Сын молча взял протянутый гривенник. Из второй коляски грузно выползали француженка и экономка, одна вправо, другая влево. Отец снимал перчатки.

Совет

Мать, оттягивая вуаль, следила за грудастым носильщиком, забиравшим пледы. Прошел ветер, поднял гривы лошадей, надул малиновые рукава кучера.

Конец ознакомительного отрывка
Вы можете купить книгу и

Прочитать полностью

Хотите узнать цену?
ДА, ХОЧУ

Источник: https://libking.ru/books/prose-/prose-rus-classic/519733-vladimir-nabokov-zashchita-luzhina.html

В. Набоков «Защита Лужина». Анализ эпизода

Владимир Владимирович Набоков — русский и американский писатель, поэт, переводчик, литературовед и энтомолог.

Характер и духовный склад Владимира Набокова начали формироваться в «совершеннейшем, счастливейшем детстве».

«Трудный, своенравный, до прекрасной крайности избалованный ребенок» рос в аристократической петербургской семье, в атмосфере роскоши и духовного уюта, жадно черпая «всей пятерней чувств» яркие впечатления юных лет.

В это же время формируется круг увлечений и интересов, оставшихся неизменными на всю жизнь: шахматы и книги.

«Защита Лужина» — один из наиболее известных романов Владимира Набокова. В основе сюжета лежат события из жизни друга Набокова — Курта фон Барделебена, гроссмейстера, который покончил жизнь самоубийством в 1924г.. Работа над романом велась в течение двух лет, 1929-1930. По его мотивам в 2000г. был снят одноимённый фильм.

Главного героя зовут Лужин, в романе  подробно описано его детство, гимназия и эмигрантская среда в Берлине. В книге использован фирменный приём Набокова — несмотря на то, что герой описан с детства, его имя появляется только в самом конце, когда он уже мёртв.

Судьба творца, в романе – шахматиста, стала темой этого набоковского романа. Известно, что Набоков сознательно стремился избегать сходства своей судьбы или судеб реальных людей с судьбами своих литературных героев.

Читайте также:  Сталин и девочки на фотографиях: сколько было девочек?

Однако,   корни трагедии Лужина – игрока и творца вытекают из автобиографии Набокова, пережившего  вместе со всей Россией катастрофу смены двух эпох и   не избежавшего личных трагедий в своей судьбе.

Следует сказать, что для автора Дореволюционная Россия навсегда осталась «земным раем», недосягаемым,  манящим, на всю жизнь он заболеет «ностальгией», и трагедия России  эхом отозвалась трагедией в судьбах героев его романов.

Обратите внимание

Как уже было сказано, роман в чём-то автобиографичен. Многое в жизни Набокова тоже было связано с шахматами.

Владимир Набоков с ранних лет увлекался составлением шахматных задач, которые довольно часто публиковались в различных журналах, газетах и даже в книгах.

В частности, в своей книге “Poems and problems” он, кроме стихотворений, опубликовал несколько шахматных задач со своими комментариями.

Главный герой переживает трагедию несовместимости созданного им  шахматно-музыкально-творческого  мира с реальной жизнью. Следует сказать, что писатель видит аналог  шахматной игры в музыке («Какая игра — говорит о шахматах скрипач. – Комбинации как мелодии. Я, понимаете ли, просто слышу ходы».).

По сюжету романа отец Лужина мечтает, чтобы его сын был гениальным пианистом, и сам автор усиливает связь между шахматами и музыкой: когда Лужину внезапно открывается решение сложной комбинации, он испытывает «острую радость шахматного игрока, и гордость, и облегчение, и то физиологическое ощущение гармонии, которое так хорошо знако­мо творцам».

И, наконец, во время встречи с Турати, Набоков описывает шахматную партию, опираясь на музыкальные эпитеты: «Затем, ни с того ни с сего, нежно запела струна. Это одна из сил Турати заняла диагональную линию. Но сразу и у Лужина тихохонько наметилась какая-то мелодия. На мгновение протрепетали таинственные возможности, и потом опять — тишина: Турати отошел, втянулся.

и вдруг опять неожиданная вспышка, быстрое сочетание звуков: ошиблись две мелкие силы, и обе сразу были сметены; мгновенное виртуозное движение пальцев, и Лужин снял и поста­вил рядом на стол уже не бесплотную силу, а тяжелую желтую пушку; сверкнули в воздухе пальцы Турати, и в свою очередь опустилась на стол косная черная пешка с бликом на голове.

И, отделавшись от этих двух внезапно одеревеневших шахматных величин, иг­роки как будто успокоились, забыли мгновенную вспышку: на этом месте доски, однако, еще не совсем остыл трепет, что-то все еще пыталось оформиться…

Важно

Но этим звукам не удалось войти в желанное сочета­ние,— какая-то другая, густая, низкая нота загудела в стороне, и оба игрока, покинув еще дрожавший квад­рат, заинтересовались другим краем доски. Но и тут все кончилось впустую. Трубными голосами переклик­нулись несколько раз крупнейшие на доске силы,— и опять был размен, опять преображение двух шахмат­ных сил в резные, блестящие лаком куклы.

И потом было долгое, долгое раздумье, во время которого Лужин из одной точки на доске вывел и проиграл последовательно десяток мнимых партий, и вдруг на­щупал очаровательную, хрустально-хрупкую комбинацию,— и с легким звоном она рассыпалась после пер­вого же ответа Турати.

Но и Турати ничего не мог дальше сделать и, выигрывая время,— ибо время в шахматной вселенной беспощадно,— оба противника несколько раз повторили одни и те же два хода, угроза и защита, угроза и защита,— но при этом оба думали о сложнейшей комбинации, ничего общего не имевшей с этими механическими ходами. И Турати, наконец, на эту комбинацию решился,— и сразу какая-то музы­кальная буря охватила доску, и Лужин упорно в ней искал нужный ему отчетливый маленький звук, чтобы в свою очередь раздуть его в громовую гармонию».

Этот эпизод шахматной игры Лужина и Турати является ключевым в сюжете романа, кульминационным.Во время турнира Лужин заболевает, и из-за переутомления и болезни, которая начинается одновременно с началом турнира, Лужин оставляет партию в проигрышном положении и попадает в больницу. С этого момента эта партия не даёт ему покоя, он переносит её в действительность, проецируя на жизнь.

«Комбинация, которую он со времени бала мучительно разга­дывал, неожиданно ему открылась, благодаря случайной фра­зе, долетевшей из другой комнаты . Но с этого дня покоя для него не было, — нужно было придумать, пожалуй, защиту против этой коварной комбинации , а для этого следова­ло предугадать ее конечную цель, роковое ее направление…».

«Все мысли его за последнее время были шахматного  порядка, но  он  еще  держался, —  о прерванной партии с Турати запрещал себе думать, заветных номеров газет не раскрывал — и  все-таки мог  мыслить  только  шахматными образами, и мысли его работали так, словно он сидит за  доской.

  Иногда,  во  сне,  он  клялся доктору  с  агатовыми  глазами,  что в шахматы не играет, — вот только  однажды  расставил  фигуры  на   карманной   доске   да просмотрел  две-три партии, приведенные в газете, — просто так, от нечего делать. Да и эти падения случались не по его вине,  а являлись  серией  ходов  в  общей  комбинации,  которая искусно повторяла некую загадочную тему.

Трудно, очень  трудно  заранее предвидеть следующее повторение, но еще немного — и все станет ясным, и, быть может, найдется защита…Но следующий ход подготовлялся очень медленно.»

 

Уже в этом небольшом отрывке текста мы можем увидеть обилие повторов слов «трудно, очень трудно», эта цикличность, эти повторения давят на главного героя, и автор подчёркивает это.

Следует сказать, что сложные задачи его отвлеченного искусства для Лужина бесконечно легче простых задач жизненных, и героем движет автоматизм, который нельзя использовать в реальной жизни, которым нельзя подменить подлинное воплощение.

Совет

И воплощение это с каждым разом становится всё труднее – чем ближе к концу продвигается шахматная задач, тем больше сил высасывает у героя реальная жизнь.

И если перед партией с Турати решение, «защита Лужина» оказывается найдена, то перед  натиском жизни – Лужин беззащитен.

Набоков использует приём отстранения, то есть показывает предмет в не­обычной обстановке, придающей ему новое положение, от­крывающей в нем новые стороны, а именно делает из своего героя автора (писатель не показан прямо, а под маской шахматиста). Следует заметить, что автор ни разу не употребил имя-отчество главного героя. Лишь в конце он «обретает» имя.

Сам автор говорил, что «весь роман — это, в сущности, дотошное описание шахматной партии (и его даже можно расшифровать). Кажется, что матч с Турати — это не только середина романа, но и середина партии (где происходит ос­новная сшибка сил), и даже — середина доски.

Можно пред­ставить сложную ситуацию: белый король защищался («за­щитой Лужина»), пошел в контратаку и вдруг, рискуя, совер­шая страшный, гибельный для себя ход, шагнул на половину противника («Вдруг что-то произошло вне его существа, жгу­чая боль, — …

он понял ужас шахматных бездн, в которые погружался…»).

«В этом был ужас, но в этом была и единствен­ная гармония, ибо что есть в мире, кроме шахмат? Туман, неизвестность, небытие…»

В романе Лужин разрабатывает защиту, смысл которой состоит в жертве шахматного коня, т. е. в гибели самого Лужина. Таким образом, самоубийство Лужина – является частью защиты, разработанной им.

Источник: https://centersot.ru/old/groups/viewdiscussion/813—q-q—?groupid=126

Встреча героя В.В. Набокова Лужина с шахматами…

Исследователь творчества В.В. Набокова так описывает становление юного шахматиста – из романа «Защита Лужина» (1938 год):

«До встречи с шахматами мир для мальчика Лужина скучен, непонятен, враждебен. «Непроницаемая хмурость» — такова самая краткая характеристика героя. Эпитет «хмурый», «угрюмый» будет сопровождать Лужина на протяжении всего текста. «Угрюмство» у Набокова всегда сопровождает страсть, родственную той или иной одарённости. Свою страсть к бабочкам он определит как «угрюмую страсть».

Из всей детской литературы его затронули только книги Жюля Верна и Конан Дойля.

Но не описание путешествий и не детективный сюжет увлекли его, а строгая и стройная логика: правильно и безжалостно развивающийся узор путешествий героя Жюля Верна и «хрустальный лабиринт возможных дедукций», ведущий Шерлока к «единственному сияющему выводу».

«Слепой музыкант» Короленко и «Фрегат «Паллада» Гончарова показались ему скучны, а между тем именно эти книги, чрезвычайно популярные в интеллигентных семьях, будут иметь прямое отношение к его судьбе. Сюжет «Слепого музыканта» постоянно «просвечивает» сквозь сюжет «Защиты Лужина».

Черты героини Короленко Эвелины, посвятившей свою жизнь слепому, угадываются в невесте и жене Лужина, которая называет своего мужа «слепым» (а он действительно не видит мира). Логика, любовь и музыка — вот что помогает «прозреть» герою Короленко. Этим путем идет и Лужин. В финале герой Набокова, возможно, и прозревает — всё зависит от того, как трактовать финал.

«Фрегат «Паллада» — книга о путешествии. Лужин-шахматист — путешественник, не замечающий окружающего; женатый Лужин должен совершить — но так и не совершает — путешествие, которое его излечит. […]

Обратите внимание

Следующее кратковременное увлечение Лужина — фокусы. Здесь был элемент чуда, непредсказуемости, но уж очень проста оказалась разгадка и небогата логика фокусов, открывшаяся в книге о них.

Затем наступила очередь математики. Построенная на незыблемых основаниях, математика приближала Лужина к непосредственному ощущению бесконечного. «Но стоило нарушить правило, как происходило «неизъяснимое чудо, и он подолгу замирал на этих небесах, где сходят с ума земные линии».

Лужину нравилось, когда абстрактная логика, позволявшая просто и понятно упорядочить мир, соприкасалась с иррациональным, с «чудом», опрокидывавшим построения рассудка.

Понятно, почему его интерес к складным картинкам — пузелям — был кратковременным: в этой игре из хаоса разрозненных деталей неизменно возникает ясная и понятная «картина мира», но в ней не остается места для иррационального, непредсказуемого, для «чуда».

В Лужине с детства живёт настойчивое стремление совместить логику и непредсказуемость, разум и чудо, но у него нет «языка», чтобы рассказать об этом и нет способа реализовать неосознаваемое им самим и окружающими стремление. Обретением «языка» становится для него встреча с шахматами.

Все дошахматные увлечения Лужина связаны с основной оппозицией романа — рациональное и иррациональное, случайное и закономерное, познаваемое и непознаваемое.  С этой же оппозицией связана и центральная метафора романа: «жизнь — шахматы» — метафора, которая последовательно разворачивается, приобретая множество оттенков и смыслов.

Но если детские пристрастия героя рационально и закономерно готовят его к встрече с его главной, метафизически предзаданной страстью и главным призванием (Лужин «рождён» шахматистом — и становится им), то как только шахматная метафора начинает распространяться на целое романного мира, оказывается, что закономерное и необъяснимое смыкаются.

Между тем  параллель «жизнь —  шахматы» (или «мир = шахматы») проведена чрезвычайно настойчиво.

Слово «шахматы» состоит из двух корней: «шах» — король и «мат» — смерть. «Шах» означает также угрозу королю. Смерть короля, постоянно находящегося под угрозой, — такова в самом кратком пересказе фабула романа. Но действительна ли эта угроза? Попытки Лужина защититься составляют сюжет.

Первый раз в жизни Лужин видит шахматы на чердаке своей дачи — но он не знает, что это такое, и не понимает значения этой встречи. Второй раз Лужин видит шахматы в кабинете отца, во время концерта в память деда, композитора.

Важно

Участник концерта, молодой скрипач, разговаривая по телефону, открыл «небольшой гладкий ящик», но повернулся так, «что из-за его чёрного плеча Лужин ничего не видел».

Этот мотив — попытка разглядеть что-то из-за спины, из-за плеча, то есть попытка увидеть нечто скрытое от глаз, но скрытое не абсолютно, а как бы только временной преградой — многократно повторяются в романе и за его пределами. […]

Самое слово «партия» многозначно в романе. Речь может идти и о шахматной, и о музыкальной, и о политической партии, а также, что очень важно для сюжета, о партии как женитьбе. И ещё одна важная аналогия жизни и шахмат.

Запись сыгранной партии сопровождается записью в скобках ходов, которые можно было бы сделать, — ходов, которые изменили бы развитие шахматной партии в целом. Такие ходы, обозначенные в скобках, подчёркивает автор, объясняют «суть промаха или провидения» — «смотря по тому, хорошо или худо было сыграно».

Оглядываясь на свою прошлую жизнь, осмысляя совершенные «ходы», или поступки, герой «Защиты Лужина» пытается понять, какой из них был провиденциальным и вёл к желанному результату, а какой был ведущим к поражению «промахом».

Своему будущему тестю Лужин объясняет, что в шахматах бывают «сильные» и «тихие» ходы.

«Тихий» ход, в отличие от «сильного», — это медленное накопление сил или внешне неявное, незаметное для противника комбинирование, которое постепенно приводит к усилению позиции или к выигрышу.

Искусство шахматиста состоит в том, чтобы вовремя заметить эти неявные угрозы и предотвратить их последствия. Анализируя свою «жизненную партию», Лужин пристрастно внимателен именно к накоплению «тихих» ходов судьбы, влекущих его жизнь к тому, что он сам расценивает как поражение.

Любой поступок, однако, имеет бесчисленное количество причин и следствий, учесть которые невозможно. Практически любой ход в шахматах определяет судьбу партии, но рассчитать все варианты, все возможные следствия хода не в силах ни один шахматист. Иное дело шахматная композиция, шахматная задача.

Искусственно составленная шахматистом, она содержит такое сочетание фигур, какое в живой игре не возникает, и имеет одно-единственное решение, которое чаще всего противоречит здравому смыслу и потому отыскивается с трудом.

Совет

Тем не менее, решение шахматной задачи не предполагает единоборства со случаем — непременным участником живой игры (а также и жизни)». 

Аверин Б.В., Дар Мнемозины: романы Набокова в контексте русской автобиографической традиции, СПб, «Амфора», 2003 г., с. 282-285 и 285-286.

Источник: https://vikent.ru/enc/3515/

Ссылка на основную публикацию