Какие поэтические открытия совершил к. чуковский в своем «крокодиле»?

Чуковский — плагиатор?

Является ли «Айболит» К. Чуковского плагиатом «Доктора Дулиттла»?

Одной из особенностей творческой манеры Чуковского является наличие т.н. «сквозных» персонажей, которые переходят из сказки в сказку. При этом они не объединяют произведения в некий последовательный «сериал», а как бы параллельно существуют в нескольких мирах в разных вариациях.

Например, Мойдодыра можно встретить в «Телефоне» и «Бибигоне», а Крокодила Крокодиловича – в «Телефоне», «Мойдодыре» и «Бармалее».

Недаром Чуковский иронично называл свои сказки «крокодилиадами». Еще один излюбленный персонаж – Бегемот – существует в «мифологии» Чуковского аж в двух обличьях – собственно Бегемота и Гиппопотама, которых автор просит не путать («Бегемот – аптекарь, а Гиппопотам – царь»).

В. Конашевич, Советское издание прозаического пересказа «Доктор Айболит».

Но наверное самым многовариативными персонажами писателя стали добрый доктор Айболит и злой пират-людоед Бармалей.

Так в прозаическом «Докторе Айболите» («пересказе по Гью Лофтингу») доктор родом из зарубежного города Пиндемонте, в «Бармалее» – из советского Ленинграда, а в поэме «Одолеем Бармалея» – из сказочной страны Айболитии. То же и с Бармалеем.

Если в одноименной сказке он исправляется и едет в Ленинград, то в прозаическом варианте его сжирают акулы, а в «Одолеем Бармалея» и вовсе расстреливают из автомата.

Сказки об Айболите – постоянный источник споров о плагиате.

Обратите внимание

Одни считают, что Корней Иванович бессовестно украл сюжет у Хью Лофтинга и его сказок о докторе Дулиттле, другие же – считают, что Айболит возник у Чуковского раньше и лишь потом был использован в пересказе Лофтинга. И прежде, чем мы начнем восстанавливать «темное» прошлое Айболита, необходимо сказать несколько слов и об авторе «Доктора Дулиттла».

Хью Лофтинг (Hugh Lofting) (1886-1947)

Итак, Хью Лофтинг родился в Англии в 1886 г. и, хотя с детства обожал животных (он любил возиться с ними на маминой ферме и даже организовал домашний зоопарк), выучился он вовсе не на зоолога или ветеринара, а на железнодорожного инженера. Однако профессия позволила ему посещать экзотические страны Африки и Южной Америки. В 1912 г.

Лофтинг переехал жить в Нью-Йорк, обзавелся семьей и даже начал пописывать в журналы разные профильные статьи. Но так как он еще оставался британским подданным, то с началом 1-й Мировой войны его призвали на фронт лейтенантом Ирландской гвардии. Его дети очень скучали по папе, и он обещал постоянно писать им письма.

Но разве напишешь малышам об окружающей кровавой бойне? И вот под впечатлением от картины гибнущих на войне лошадей Лофтинг начал сочинять сказку о добром докторе, который выучил звериный язык и всячески помогал разным животным.

Доктор получил весьма говорящее имя «Do-Little» («Делать малое»), заставляющее вспомнить Чехова и его принцип «малых дел».

Все свои книги Лофтинг иллюстрировал самХью Лофтинг

Х. Лофтинг:
«Мои дети ждали дома писем от меня – лучше с картинками, чем без. Вряд ли было интересно писать подрастающему поколению сводки с фронта: новости были либо слишком ужасными, либо слишком скучными. К тому же все они цензурировались.

Одна вещь, однако, все больше привлекала мое внимание – это значительная роль, которую играли в Мировой войне животные, причем с течением времени они, похоже, становились не меньшими фаталистами, чем люди. Они рисковали так же, как и все мы. Но их судьба сильно отличалась от людской.

Как бы серьезно ни был ранен солдат, за его жизнь боролись, все средства хирургии, прекрасно развившейся за время войны, были направлены ему на помощь. Серьезно раненную лошадь пристреливали вовремя пущенной пулей. Не очень справедливо, по-моему.

Если мы подвергали животных такой же опасности, с которой сталкивались сами, то почему же не окружали их таким же вниманием, когда они получали ранение? Но, очевидно, чтобы оперировать лошадей на наших эвакуационных пунктах, потребовалось бы знание лошадиного языка. Так у меня зародилась эта идея…».

Всего о докторе Дулиттле Лофтинг написал 14 книгХью Лофтинг

Когда Лофтинга из-за ранения демобилизовали, он решил переработать свою сказку. На корабле, плывущем в Нью-Йорк, рукопись увидел британский поэт Сесил Робертс и рекомендовал обратиться к издателю. И вот в 1920 г. в США вышла «История доктора Дулиттла», проиллюстрированная самим автором. Издание имело стабильный успех, и за всю свою жизнь Лофтинг написал 14 книг о Дулиттле.

В 1924 г. «Дулиттла» заметили и в советской России. Издательство заказало аж два перевода сказки. Первый был рассчитан на детей среднего возраста, и его выполнила Е. Хавкина. Впоследствии он был забыт и больше в СССР не переиздавался.

Зато второй вариант, носивший заголовок «Гай Лофтинг. Доктор Айболит. Для маленьких детей пересказал К. Чуковский», имел долгую и богатую историю. Именно целевая аудитория стала причиной того, что язык сказки очень упрощен.

Важно

Кроме того, Чуковский писал, что он «внес в свою переработку десятки реалий, которых нет в подлиннике».

В. Конашевич, Советское издание прозаического пересказа «Доктор Айболит»

И действительно, в новых изданиях «пересказ» постоянно перерабатывался. Так Дулиттл превратился в Айболита, собака Джип – в Авву, поросенок Джаб-Джаб – в Хрю-хрю, занудная ханжа-пуританка и сестра доктора Сара – в совсем уж злобную Варвару, а туземный король Джолингинки и пират Бен-Али вовсе сольются в едином образе пирата-людоеда Бармалея.

И хотя пересказ «Доктор Айболит» постоянно сопровождал подзаголовок «по Гью Лофтингу», в издании 1936 г. появилось загадочное редакционное послесловие:
«Несколько лет назад произошла очень странная вещь: два писателя на двух концах света сочинили одну и ту же сказку об одном и том же человеке.

Один писатель жил за океаном, в Америке, а другой – у нас в СССР, в Ленинграде. Одного звали Гью Лофтинг, а другого – Корней Чуковский. Друг друга они никогда не видели и даже не слыхали друг о друге. Один писал по-русски, а другой по-английски, один стихами, а другой – прозой.

Но сказки получились у них очень похожие, потому что в обеих сказках один и тот же герой: добрый доктор, который лечит зверей…».

«Добрый доктор Айболит! Он под деревом сидит. Приходи к нему лечиться И корова, и волчица…»В. Сутеев, Книга «Айболит» (М: Дет. лит-ра, 1972)

Так всё-таки: кто придумал Айболита? Если не знать, что первый пересказ Лофтинга вышел еще в 1924 г., то кажется, что Чуковский просто взял Айболита из своих стихотворных сказок и просто поместил в пересказ. Но с учетом этого факта всё выглядит не так однозначно, ведь «Бармалей» был написан в том же году, что и пересказ, а первая версия стихотворного «Айболита» и вовсе спустя 4 года.

Сам Чуковский утверждал, что доктор появился еще в первой импровизационной версии «Крокодила», которую он сочинял для больного сына.

К. Чуковский, из дневника, 20.10.1955.:
«… и там был «Доктор Айболит» в качестве одного из действующих лиц; только он назывался тогда: «Ойболит». Я ввел туда этого доктора, чтоб смягчить тяжелое впечатление, оставшееся у Коли от финского хирурга».

Чуковский также писал, что прообразом доброго доктора для него стал еврейский врач из Вильно – Тимофей Осипович Шабад, с которым он познакомился в 1912 г. Он был настолько добр, что соглашался бесплатно лечить бедняков, а иногда и зверюшек.

К. Чуковский:
«Доктор Шабад был самый добрый человек, которого я знал в жизни. Придет, бывало, к нему худенькая девочка, он говорит ей: «Ты хочешь, чтобы я выписал тебе рецепт? Нет, тебе поможет молоко. Приходи ко мне каждое утро и получишь два стакана молока».

Совет

Действительно ли роилась в голове Чуковского идея написать сказку о зверином докторе, или нет, ясно одно: стимулом для ее появления явно послужило знакомство с Лофтингом. А дальше уже началось практически оригинальное творчество. И о нем в другой раз.

Сергей Курий

Источник: https://eto-fake.livejournal.com/185460.html

Заметки о крокодиле, говорящем по-турецки

И в самом деле, почему Крокодил говорит по-турецки? Вроде бы родом он из Африки, где про турецкий не слыхивали. А потому, как мне кажется, что «говорить по-турецки» в русском языке означает «говорить на непонятном языке». То же, в сущности, что и «китайская грамота» – абсолютно непонятный текст, только не в звуковом, а в графическом варианте. Городовой – служитель порядка – недаром вменяет в вину Крокодилу его чужой язык: «Как ты смеешь тут ходить, по-турецки говорить?». Последняя фраза Городового – «Крокодилам тут гулять воспрещается» – чем-то напоминает высказывание чеховского унтера Пришибеева «Нынче не велено кусаться!». Не вообще кусаться, а «нынче». Не просто воспрещается гулять Крокодилам, к тому же еще говорящим на непонятном языке, но «тут» гулять. Вспомним, что в первоначальной редакции Крокодил ходил по Невскому – месту постоянных прогулок петербуржцев, о чем читывали мы еще у Гоголя. Крокодил – не местный, чужой, у него другие рот и нос, поэтому первая реакция толпы на его появление – удивление и улюлюканье, вторая – после проявленной им агрессивности (проглотил укусившего его Барбоса) – возмущение и страх:Эй, держите его Да вяжите его!Да ведите скорее в полицию!

Зададимся вопросом: как, собственно, сам автор относится к своему герою? Первоначально кажется, что «амбивалентно». С одной стороны, автор, сам будучи человеком, должен поддерживать героя-протагониста (Ваню Васильчикова), выступившего против «яростного гада», с другой – видно, что он посмеивается над трусливой и глумливой толпой, сочувствуя противостоящему ей Крокодилу.

Постепенно мы замечаем, что Крокодил явно симпатичен автору, мало того, автор словно перевоплощается в своего персонажа. Похожее отождествление автора с героем характерно для романтической поэмы. Стоит напомнить читателю, что на обложке первого издания книжки, выпущенной в 1919 году, значилось: «Поэма для маленьких детей».

Можно предположить, что Крокодил является хотя и сниженным, юмористически поданным, но типичным героем романтической поэмы, а автор временами комически самоотождествляется со своим персонажем. «Чуковский – Крокодил?! – возмутится почтенный читатель. – С чего вы взяли?» А вот с чего.

Вчитайтесь в это описание: «На сцене извивался, закручиваясь вокруг себя самого, как веревка на столбе гигантских шагов, высоченный человек. Он то прядал на публику, весь изламываясь в позвоночнике, подобно червю-землемеру, то выбрасывал в своеобразном ритме одни долгие руки вперед, или вдруг он сжимался и весь делался меньше…» (Чукоккала. М., 1999, стр. 125).

Это описание Чуковского во время одного из его памятных выступлений 1921 года, уже после создания «Крокодила». Червь здесь упомянут не случайно: для описания необычной фигуры Чуковского, его странных телодвижений обычным словарем не обойдешься, нужны сравнения из животного мира.

Многие помнят странный голос Чуковского, его необыкновенный тембр и модуляции, удивительные танцевально-ритмические распевки при чтении детских стихов. Ничего ординарного, обычного не было в облике писателя, типичный Крокодил. Но еще больше поражает их внутреннее сходство.

В Петербурге было Чуковскому неуютно, недаром поселился он с семьей в Куоккале, откуда выезжал с лекциями во все концы России, неизменно возвращаясь в свитое им семейное гнездо. Чуковский женился рано, в 19 лет, к моменту создания поэмы имел троих маленьких детей.

Обратите внимание

Печальный опыт собственного детства (он рос «незаконнорожденным», по закону «о кухаркиных детях» был изгнан из гимназии, в полном смысле создал себя сам – вплоть до образования своего нового имени из фамилии матери – Корнейчукова: Корней Чуковский) понуждал проявлять повышенное внимание к своим детям.

«Крокодил» в первом издании был посвящен «глубокоуважаемым детям – Бобе, Лиде и Коле». Посвящение, во-первых, пародировало посвящения «родителям» и «женам» в серьезных взрослых книгах, во-вторых – указывало на аудиторию, которой книга предназначалась, и, в-третьих, было проявлением истинного уважения, которое Чуковский испытывал к детям.

От юных читателей не должно было укрыться, что у Крокодила, как и у автора, трое детей – Лелеша, Тотоша и Кокоша. Семейное гнездо Крокодила, его «сторонка родная», куда он стремительно умчался из Петрограда, пусть пародийно, сниженно, напоминали куоккальский дом Чуковского.

Легко представить, как после очередной поездки писателя жена докладывала ему о шалостях и провинностях мальчиков, как бежала к зеркалу «попудриться» перед визитом Гиппопотама, как «гаденыши» ждали от «папочки» подарочка и плакали, если тот «в наказание» сначала его скрывал. В литературно-артистическом окружении Чуковского он считался многосемейным, его преданность семье и детям вошла в пословицу. Чай из традиционного самовара в доме Чуковских вспоминает не один посетитель. Кстати, косвенным доказательством того, что автор и его герой сливались также и в читательском сознании, можно считать тот факт, что внучку Корнея Ивановича называли «внучкой Крокодила» (сообщено Е.Ц. Чуковской. – И.Ч.).

Крокодил, говорящий по-турецки, обитал в Африке. Типичное место для проживания крокодилов. Но «африканская тема» имела и свою историю в русской культуре. Конечно же, первый, приходящий на ум в связи с африканской темой, – это Пушкин.

Ему же принадлежит противопоставление «полуденных зыбей» Африки и «сумрачной России».

Но вспомним, что один из поэтов – современников Чуковского, в будущем его соратник по совместной работе в цехе поэтов, Николай Гумилев, буквально бредил Африкой, совершил несколько африканских путешествий (первое – в 1907 году), посвящал ей стихи.

Читайте также:  Почему грузия так называется?

Африканская тема, таким образом, была в России уже в какой-то степени поэтически освоена. Любопытно, что на страницах «Чукоккалы» мы встречаем маленький экспромт Ф.Сологуба со словом Африка, предложенным ему Чуковским в качестве «не имеющего созвучия». Сологуб такое созвучие нашел:

Солнце жаркое палит Кафра, кафриху и кафрика. Бур за камешком лежит.

Это – Африка.

(Чукоккала, стр. 33)

Разговор происходил в 1914 году, но Сологуб в стишке использует африканские ассоциации, навеянные отбушевавшей больше чем за десяток лет до этого англо-бурской войной.

Во второй части шутливой поэмы Чуковского поднимается отнюдь не шутливая тема.

Важно

Уж не Чуковский ли открыл глаза человечеству на положение пленников-зверей, томящихся в клетках зоопарка?! По-видимому, тема витала в воздухе, ибо именно XX век выпустил зверей на волю из их клеток, во многих местах, в частности в Африке, организовав осмотр дикой природы и населяющих ее обитателей из окон автомобиля.

Крупская, обрушившаяся с грозной статьей на автора сказки, увидевшая в «Крокодиле» «буржуазную муть», которая «даром не пройдет для ребенка» (Н.К. Крупская. О «Крокодиле» Чуковского. «Правда». 1 февраля 1928 г.; в кн.: К.Чуковский. Собр. соч. в 15 тт., 2001. Т. 2. С.

609), обошла эту тему стороной, попросту ее не заметив. Во второй части сказки ей померещилась пародия на Некрасова, что, на наш взгляд, совершенно не обоснованно. Речь Крокодила о страдающих братьях – пародия, но не на Некрасова. Имеющий уши услышит в ритмике и строфике этой части перекличку с «Мцыри» Лермонтова.

Узнайте, милые друзья, Потрясена душа моя. Я столько горя видел там. Что даже ты, Гиппопотам, И то завыл бы, как щенок,

Когда б его увидеть мог.

И в самом деле, Чуковский в «исповеди Крокодила» развивает романтический мотив порабощения зверей людьми, ставшими их палачами. И лексику он использует в духе высокого романтизма: «бичи палачей», «тяжкие цепи», «людские злые города», «предатели друзья».

Пародию на Некрасова Крупская здесь увидела исключительно потому, что ей не терпелось побранить Чуковского за его статью «Жизнь поэта» в изданном им собрании сочинений Некрасова.

Брань эта (а Чуковский обвиняется ни больше ни меньше как в «ненависти к Некрасову»), кроме того, что совершенно не заслуженна и несправедлива, обнаруживает эстетическую глухоту Крупской, так как Некрасов никакого отношения к «Крокодилу» не имеет.

Чуковский в своей пародии ориентировался на приемы романтической поэмы.

Вообще во второй части поэмы то и дело наталкиваешься на культурно-литературные реминисценции, пародийно-сниженное обыгрывание различных ситуаций и стилей.

Совет

Так, возмутивший Крупскую «с политической точки зрения» жест Крокодила: он целует ноги царя Гиппопотама – переносит нас в атмосферу восточных деспотий.

Вспомним, как русский посланник в Иране Грибоедов отказывался целовать туфлю шаха, в отличие, скажем, от английских дипломатов. Обращение Крокодила к царю тоже выдержано в восточном стиле «Тысячи и одной ночи»:

Скажи, повелитель, какая звезда
Тебе указала дорогу сюда?

Витиеватый восточный стиль вступает в комическое противоречие с раешной (по форме и по содержанию) скороговоркой Гиппопотама:

Мне вчера донесли обезьяны, Что ты ездил в далекие страны, Где растут на деревьях игрушки

И сыплются с неба ватрушки.

Следующая реплика Гиппопотама начинается с интонации и лексики высокого стиля, а заканчивается комическим заострением и снижением:

О Крокодил, поведай нам, Что видел ты в чужом краю,

А я покуда подремлю.

В самом конце второй части опять наталкиваемся на реминисценцию из высокой литературы, на этот раз из стихотворения Лермонтова «Воздушный корабль», где в романтическом ключе говорится о герое Наполеоне: «Скрестивши могучие руки…… Идет и к рулю он садится».О Крокодиле-полководце у Чуковского сказано:

Их воевода – впереди,
Скрестивши руки на груди.

Происходит пародийное обыгрывание романтического наполеоновсого жеста, отданного звериному воеводе.

Третья часть сказки с ее «космической» темой всеобщего примирения людей и зверей вызывает ассоциации и с «Одой к радости» Шиллера («Обнимемте друг друга. Пойдемте танцевать»), и с провозвестиями библейского Исайи («Вон, посмотри, по Неве по реке Волк и Ягненок плывут в челноке»).

Обратите внимание

Самый конец сказки снова возвращает нас к русской литературе. Как известно, преодолевая инерцию читательского восприятия, отождествлявшего героя романтического произведения с автором, Пушкин в «Евгении Онегине» встречается со своим героем («С ним подружился я в то время»). Подобное же проделывает Чуковский, описывая в конце сказки визит к нему Крокодила:

Хороший повод для иллюстрации, где вместе будут изображены автор и его герой. Пушкин на такой иллюстрации, как известно, настаивал, сделав предварительный эскиз для художника.

В иллюстрациях к «Крокодилу» обращает на себя внимание, что только Ре-Ми, современник Чуковского и первый иллюстратор книги, изобразил автора молодым (Чуковскому в это время 34 года).

Иллюстрации сегодняшних художников изображают Чуковского в очень позднем возрасте, известного по портретам последних лет жизни.

В конце сказки выясняется, что автор и Крокодил приятельствуют, мало того, сам Ваня Васильчиков, противопоставленный Крокодилу в качестве героя-протагониста, целует его «как родного».

Происходит полная реабилитация Крокодила, из «яростного гада», нарушившего порядок в столице, он превращается в симпатичного старичка, попивающего чаек в компании автора и Вани.

Изначальные симпатии автора к Крокодилу находят мощное подтверждение.

Каждому автору жаль расставаться с полюбившимся героем, к тому же в чем-то очень близким и родным.

Крокодил появляется еще раз в другой сказке Чуковского – «Мойдодыр», где его «положительность» уже не подвергается ни малейшему сомнению.

Важно

Можно сказать, что при всей новизне подобного хода Чуковский и здесь находится в русле литературной традиции. Пушкин, знакомя читателей с новым героем – Онегиным, напоминал им о старых – Людмиле и Руслане.

Напоследок скажу еще об одной теме Чуковского, подсказанной уже не столько литературой, сколько жизнью. Это тема страха, так возмутившая Крупскую:

Или еще:

К 1916 году российские обыватели уже успели натерпеться страху – шла разрушительная мировая война, в которой Россия терпела поражения, позади была революция 1905 г., впереди маячили новые революции и войны.

Чуковский нашел емкую формулу для выражения страха, охватившего толпу, настолько емкую, что позднее она отзовется в строчках Блока о послеоктябрьской анархии:

Можно сказать, что в стихах детской поэмы Чуковского живет предчувствие большого террора. Кстати, сказки Чуковского довольно часто вызывали у людей политические ассоциации. Так, Тараканище, думаю, не только у лагерного окружения Евгении Гинзбург сливался в сознании с образом Сталина (см.: Евгения Гинзбург. Крутой маршрут).

Сказка «Крокодил» с самого ее появления в печати в 1917 году (журнальный вариант) полюбилась детям. Читая ее, ребятишки, естественно, не задумываются о ее жизненных и литературных предпосылках. Но нам, взрослым, не грех о них задуматься, хотя бы для того, чтобы в полной мере оценить мастерство автора и понять, откуда и что у него взялось.

22.11.2001
Солт-Лейк-Сити

Источник: http://rus.1september.ru/article.php?ID=200200106

Крокодил Крокодилович: «этапы большого пути»

Одна из тем нашего сегодняшнего номера – первая сказка Корнея Чуковского «Крокодил». В 2017 году «Крокодилу» исполнилось сто лет. В Доме-музее К.И. Чуковского (отдел Государственного литературного музея) именинника почтили открытием выставки «Крокодил Крокодилович», на которой можно узнать об «этапах большого пути», пройденного сказкой Чуковского за минувший век.

Предлагаем нашим читателям совершить небольшую экскурсию по выставке, подготовленной сотрудниками Дома-музея Чуковского.

К 100-летию выхода в свет сказочной поэмы Корнея Чуковского о Крокодиле и к 135-летию со дня рождения К.И. Чуковского

К. Чуковский. «Ваня и Крокодил». Приложение «Для детей» к журналу «Нива». 1917 год

Первая большая поэтическая сказка Чуковского «Ваня и Крокодил» (впоследствии она называлась просто «Крокодил») поначалу публиковалась в 12 выпусках бесплатного приложения «Для детей» к популярному журналу «Нива», с января по декабрь 1917 года.

Редактором приложения был 35-летний литературный критик Корней Чуковский.

Пережившая три общественно-политических режима, – то есть угасающую монархию, феврализм и советскую республику, – эта экзотическая сказочная поэма, написанная для городских детей, имела неслыханную славу, подвергалась несправедливым гонениям и переживала все новые «рождения».

На выставке представлены все «этапы пути», начиная с оригинальных оттисков 1917 года и кончая современными откликами на «Крокодила», вроде исследовательской статьи Яна Сатуновского «Корнеева строфа» или баллады Александра Кушнера «Современники» (2000), посвященной подсознательной связи «Крокодила» и поэмы Александра Блока «Двенадцать».

Совет

Из всех сказок Корнея Чуковского, с которыми в 1920-е годы боролись советские педологи и вульгарные социологи, именно «Крокодилу» досталось больше других: на него обрушилась сама Н.К. Крупская.

Чуковский пытался защищать свои новаторские сочинения для детей, в этом ему помогали и коллеги по цеху и близкие, родные люди.

На выставке представлена копия письма Лидии Чуковской – Максиму Горькому и публикация заступнической заметки Горького о «Крокодиле» в газете «Правда» (1928).

Художники-иллюстраторы Чуковского, которых можно считать и его соавторами, также найдут свое место в экспозиции выставки – от старинных эскизов Юрия Анненкова и рисунков Ре-Ми к самым первым изданиям сказки и до иллюстраций Владимира Сутеева, Вадима Курчевского и Николая Серебрякова уже в новом времени.

На выставке представлены и многочисленные переклички «Крокодила» с классической поэзией и прозой: начиная с имен детенышей Крокодила, заимствованных Корнеем Чуковским у Чехова, и продолжая обильными аллюзиями и музыкальными реминисценциями из Пушкина, Лермонтова, Некрасова и других великих поэтов.

Крылатая дарственная надпись-импровизация Юрия Тынянова – «Пока я изучал проблему языка, ее Вы разрешили в “Крокодиле”» – начертанная нашим выдающимся ученым на титуле книги «Проблема стихотворного языка» (1924), не утратила своей значимости и в наши дни.

Выставка рассчитана на почитателей Корнея Чуковского всех возрастов и профессий. Куратор – П.М. Крючков

Из материалов выставки «Крокодил Крокодилович»

Фрагмент машинописи статьи К. Чуковского «В защиту “Крокодила”»

К. Чуковский – В защиту «Крокодила»

I

Н.К. Крупская утверждает, что в моем «Крокодиле» есть какие-то антисоветские тенденции.

Между тем «Крокодил» написан задолго до возникнове­ния Советской республики. Еще в октябре 1915 года я читал его вслух на Бестужевских курсах, выступая вместе с Мая­ковским, а в 1916 году давал его читать М. Горькому.

В то время «Крокодила» считали не Деникиным, но кай­зером Вильгельмом II.

При таком критическом подходе к детским сказкам мож­но неопровержимо доказать, что моя Муха-Цокотуха есть Вырубова, Бармалей – Милюков, а «Чудо-дерево» – сатира на кооперацию.

Обратите внимание

Ведь утверждал же один журналист по поводу моего «Мойдодыра», что там я прикровенно оплакиваю горькую участь буржуев, пострадавших от советского строя. – «Чи­тайте сами, – говорил журналист:

Одеяло убежало,Улетела простыня,И подушка, как лягушка,

Ускакала от меня.

Что это, как не жалоба буржуя на экспроприацию его имущества!»

У меня нет никаких гарантий, что любая моя сказка – при желании критика – не будет истолкована именно так.

Но к счастью, когда мой «Крокодил» появился в печати (в январе 1917 года), миллионы детей сразу поняли, что «Крокодил» есть просто крокодил, что Ваня есть просто Ва­ня, что я сказочник, детский поэт, а не кропатель политиче­ских памфлетов.

Понял это и Петроградский Совет Рабочих, Крестьянских и Солдатских Депутатов, издавший эту книгу в 1918 году и рас­пространивший ее в несметном количестве экземпляров.

II

Второй недостаток «Крокодила», по мнению Н.К. Круп­ской, заключается в том, что здесь я пародирую Некрасова. Приводя такие строки:

Узнайте, милые друзья,
Потрясена душа моя, —

Н.К. Крупская пишет:

«Эта пародия на Некрасова не случайна: Чуковский не­навидит Некрасова».

Между тем это – пародия не на Некрасова, а на «Мцы­ри» Лермонтова:

Ты слушать исповедь мою
Сюда пришел. Благодарю!

Хотя, признаться, я не совсем понимаю, почему нельзя пародировать того или другого поэта. Разве пародия на поэ­та свидетельствует о ненависти к нему? Ведь тот же Некра­сов много раз пародировал Лермонтова, – неужели из нена­висти? Стоит прочитать любую научную работу по истории и теории пародии, чтобы эти упреки пали сами собой.

III

Дальше Н.К. Крупская упрекает меня в том, что я «за­был, что пишу для маленьких детей». Этого я никогда не забывал. Забыли о детях те, кто в каждой наивной и беспритязательной сказке ищут контрреволюционных наме­ков. Моя новая книга «От двух до пяти» свидетельствует, что прежде, чем писать свои сказки, я долго и тщательно изучал детскую психику.

IV

Н.К. Крупская упрекает Крокодила за то, что он мещанин. Но кому нужно, чтобы он был пролетарием? Вообще же я думаю, что советская власть вовсе не требует, чтобы все детские книги, все до одной, непременно были агитками.

Иначе Госиздат не печатал бы в нынешнем году таких буржуазных шедевров, как «Приключения Тома Сойера», «Приключения Гекельбери Финна» и много других.

Читайте также:  Фриц диц: обреченный на роль гитлера?

Вся практика Госиздата показывает, что слово «буржуазная литература» давно уже перестало быть жупелом.

Может быть мой «Крокодил» и бездарная книга, но никакого черносотенства в ней нет. В первой части – героическая борьба слабого, но храброго ребенка с огромным чудо­вищем для спасения целого города.

Во второй части протест против заточения вольных зверей в тесные клетки зверин­цев. В третьей части – герой освобождает зверей из зверин­цев и предлагает им разоружиться, спилить себе рога и клы­ки.

Они согласны, прекращают бойню и начинают жить в городах на основе братского содружества.

Я не выдаю этой идеологии за стопроцентный марк­сизм, но точно также не вижу причин, чтобы топтать эту книжку ногами.

V

Я пишу эти строки, чтобы показать, как беззащитна у нас детская книга и в каком унижении находится у нас детский писатель, если имеет несчастье быть сказочником. Его трак­туют как фальшивомонетчика и в каждой его сказке выиски­вают тайный политический смысл.

Мудрено ли, что я, например, вместо сказок стал в по­следнее время писать только примечания к стихотворени­ям Некрасова да к «Воспоминаниям Авдотьи Панаевой». Но выгодно ли советским читателям, советской культуре, что­бы квалифицированные детские поэты изменяли своему прямому призванию? Если выгодно, пусть бьют нас и впредь. Бить нас очень легко и удобно, потому что мы впол­не беззащитны.

Корней Чуковский. Около 1914 года

Л.К. Чуковская – А.М. Горькому

Глубокоуважаемый Алексей Максимович.

Я с детства привыкла знать, что если с писателем случа­ется несчастье – нужно просить защиты у Горького.

С моим отцом, писателем К. И. Чуковским, случилось большое несчастье, и я обращаюсь к Вам, Алексей Максимо­вич, за помощью.

После революции, отойдя от критической работы, К. И. работал в двух областях: в области создания детской книги и в области изучения Некрасова.

«Крокодил» – книга, напи­санная еще до революции; после революции вышли следую­щие детские книги К. И.: «Мойдодыр», «Тараканище», «Муркина книга», «Мухина свадьба», «Пятьдесят поросят» (фольклор) и мн. др.

Успех этих книг у детей – огромный, книги выдержали много изданий.

Важно

За последнее 10-летие К. И. вплотную подошел к изуче­нию Некрасова. Им найден целый ряд ненапечатанных про­изведений Некрасова, им восстановлено множество иска­женных цензурою строк.

Им написана книга о Некрасове «Некрасов, как человек и поэт» и, наконец, им проредакти­ровано для Госиздата Полное Собрание Сочинений Некра­сова.

В этом Собрании Сочинений имеется множество впер­вые печатаемых стихов Некрасова и, кроме того, почти каждое стихотворение в этом издании снабжено обширным комментарием.

Составление этих комментариев потребовало от К. И. двух лет упорной работы.

Академические круги признали издание Некрасова (Гиз, 1927) под редакцией К. И. – наиболее полным изо всех, ког­да-либо бывших.

В «Московской правде» от 1/II 28 г. появилась рецензия Н. К. Крупской, прилагаемая мною к этому письму. В своей рецензии Н. К. утверждает 1) что книгу Чуковского «Кроко­дил» давать детям нельзя, 2) что «Чуковский ненавидит Не­красова».

О первом утверждении я писать не стану.

Но я хотела бы, Алексей Максимович, чтобы Вы реши­ли: права ли Н. К. в своем утверждении, что Чуковский не­навидит Некрасова?

Чуковский пародирует в указанном отрывке не Некрасо­ва, а Лермонтова: «Мцыри». Кроме того, пародия ведь от­нюдь не является доказательством ненависти к пародируе­мому автору… Н. К. надергала несколько фраз из статей К. И. о Некрасове, вероятно, не потрудившись прочесть эти статьи до конца.

А между тем, каждый, внимательно прочитавший книгу Чуковского о Некрасове, знает, что цель этой книги – не обвинение и не оправдание Некрасо­ва, а правдивое освещение его жизненного и творческого пути. Некрасов был барином-картежником – и в то же время великим поэтом и великим революционным бойцом.

Совет

Чуковский в своей книге говорит: в том и заключается осо­бое очарование и особая патетика некрасовской личности, что он проповедовал освобождение народа несмотря на свое барство, что он был великим поэтом, несмотря на свое картежничество…

Неужели для того, чтобы в наше время чтить Некрасова – нужно непременно причесать его под безгрешного пролетария, ратующего за диктатуру пролета­риата и строительство социализма в одной стране – в 50-х годах прошлого века?

Рецензия Крупской равносильна декрету о запрещении книг К. И. Половина его детских книг уже запрещена ГУСом; ходят слухи, что редактура нового издания будет пору­чена не ему…

К. И. совершенно подавлен. С ним происходит очень страшная вещь: впервые в жизни он не в силах работать. Свою работу над книгой о Толстом и Некрасове он бросил – говорит, что ему незачем, не к чему работать.

А между тем, как бы ни оценивать писательскую лич­ность К. И.— нужно признать, что он большой труженик, что он 26 лет своей писательской деятельности трудится не покладая рук… и что Надежда Константиновна плюнула ему в лицо незаслуженно. Как бороться с этой травлей специа­листа – я не знаю. Я обращаюсь за помощью к Вам и крепко надеюсь на то, что Вы поможете восстановить справедли­вость.

Глубоко Вас уважающаяЛ. Чуковская

Ленинград, 14 февраля 28 г.

М. Горький – «Письмо в редакцию»

Уважаемый тов. редактор! В № «Правды» от 1 февраля 1928 г. напечатана рецензия Н. К. Крупской о «Крокодиле» К. Чуковского. Попутно автор рецензии критикует и отлич­ную работу Чуковского о Некрасове. Мне кажется, что кри­тика слишком субъективна, а потому – несправедлива.

Не­льзя же обвинять Чуковского «в ненависти» и Некрасову на том основании, что Чуковский указывает: в детстве Некра­сов «был обыкновенный помещичий сынок», а в 17 лет «ма­лоразвитым подростком» – таковы факты. Не вижу призна­ков «ненависти» и в том, что Чуковский указывает на «по­мещичье» происхождение Некрасова.

Не понимаю, как можно назвать «мелкими плевками» такие фразы Чуковско­го, как выписанные автором рецензии: «У него был вели­кий талант отыскивать и приманивать таланты», или «но­вые настроения передовой молодежи могуче отразились на творчестве Некрасова», или «когда Некрасов заболел, его поклонение народу приняло еще более страстный харак­тер».

Обратите внимание

Все это совершенно не является материалом для обвине­ния Чуковского «в ненависти» к Некрасову и в идейной вражде к нему.

Неверным кажется мне и указание на то, что Чуковский «вложил в уста крокодила пафосную пародию на Некрасова».

Во-первых: почему это «пафосная пародия»? А уж если пародия, то скорее на «Мцыри» или на какие-то другие стихи Лермонтова. Очень странная и очень неспра­ведливая рецензия.

Помню, что В.И. Ленин, просмотрев первое издание Не­красова под редакцией Чуковского, нашел, что это «хоро­шая толковая работа». А ведь Владимиру Ильичу нельзя от­казать в уменьи ценить работу.

М. Горький, Сорренто 25 февраля 1928
«Правда», 14 марта 1928 года

Источник: http://edition.vogazeta.ru/ivo/info/15059.html

«Крокодил» Корнея Чуковского: история создания сказки, картинки

В сказочном мире Корнея Чуковского крокодил бывает всюду — и в Африке, и в Петрограде. Почему этот образ так часто встречается в творчестве Чуковского и какими «крокодилосодержащими» произведениями вдохновлялся поэт — разбирается «Культура.РФ».

Он по улицам ходил, по-турецки говорил

Первый Крокодил принес Чуковскому всесоюзную известность.

Поэма для детей «Крокодил», которая позже публиковалась с подзаголовком «Старая-престарая сказка», была написана в 1915 году и, по свидетельствам современников, перевернула представление о детской поэзии.

«Сказка Чуковского начисто отменила предшествующую немощную и неподвижную сказку леденцов-сосулек, ватного снега, цветов на слабых ножках. Детская поэзия открылась. Был найден путь для дальнейшего развития», — писал литературовед Юрий Тынянов.

Чуковский рассказывал, что сказку он сочинил почти случайно. Писатель ехал в поезде с 11-летним сыном Николаем, у которого внезапно начался жар. Пытаясь развлечь заболевшего ребенка, Чуковский начал наугад, по-шамански декламировать:

Именно так появилась первая часть сказки. «Единственная была у меня забота — отвлечь внимание ребенка от приступов болезни, томившей его.

Поэтому я страшно торопился: не было времени раздумывать, подбирать эпитеты, подыскивать рифмы, нельзя было ни на миг останавливаться.

Вся ставка была на скорость, на быстрейшее чередование событий и образов, чтобы больной мальчуган не успел ни застонать, ни заплакать. Поэтому я тараторил, как шаман», — вспоминал автор.

Первая редакция «Крокодила» отличалась от той, которую мы знаем сегодня. В ней Крокодил ходил по Невскому проспекту (сейчас — по улицам) и говорил по-немецки, а не по-турецки.

Важно

Немецкий язык во время Первой мировой войны был практически официально запрещен к употреблению в России. Современники Чуковского вспоминали, что в Петрограде можно было увидеть плакатики с текстом: «По-немецки говорить воспрещается».

Поэтому позже писатель заменил немецкий на политически нейтральный, но выдававший экзотическую чуждость Крокодила городу турецкий язык.

По улицам ходила большая крокодила

Пока дети с упоением слушали занятную сказку, литературоведы, критики и даже политики искали в ней скрытые смыслы. И нашли — множество аллюзий, перекличек и неподобающих пародий.

Предшественниками «Крокодила» Чуковского считают Крокодилу из популярной уличной песенки, а также персонажа стихотворения Николая Агнивцева «Крокодил и негритянка»:

Крокодил и Достоевский

У детской сказки Чуковского были и более старые предшественники. Небывалому случаю с крокодилом Федор Достоевский посвятил сатирическую сказку «Крокодил. Необыкновенное событие, или Пассаж в Пассаже».

В этом произведении чиновник, оказавшийся в животе крокодила, выводил целую теорию о том, что крокодилы созданы, чтобы глотать людей: «Ибо, положим например, тебе дано устроить нового крокодила — тебе, естественно, представляется вопрос: какое основное свойство крокодилово? Ответ ясен: глотать людей. Как же достигнуть устройством крокодила, чтоб он глотал людей? Ответ еще яснее: устроив его пустым». Что же после этого оставалось Крокодилу Чуковского? Не только в «Старой-престарой сказке», но и в других произведениях он эффектно глотал барбоса, городового, мочалку, Бармалея и даже Солнце.

Доподлинно известно, что Чуковский был знаком с произведением Достоевского. Сам писатель вспоминал, что однажды до крайности раздосадовал Илью Репина чтением этой сказки. «Крокодила» Достоевского очень не любила прогрессивная общественность, потому что видела в нем злую сатиру на Николая Чернышевского, сосланного в Сибирь «мученика режима».

Крокодил и «Мцыри»

На то, что в «Крокодиле» пародийно обыграна поэма Лермонтова «Мцыри», указывал сам Чуковский. Ритмы и мотивы «Мцыри» узнаются, когда Крокодил рассказывает своим сородичам о печальной участи зверей в городских зоопарках. В поэмах есть немало похожих фрагментов.

Впрочем, позже Чуковский заметил, что этот «лермонтовский» монолог Крокодила напрочь лишен динамики, событийности, и поэтому дети слушают его с наименьшим интересом.

«Бедная лялечка» и Некрасов

Николай Некрасов был одним из любимых поэтов Чуковского и предметом его литературоведческих исследований. Неудивительно, что былинный слог Некрасова нашел отражение в стихах самого Чуковского. В частности, опасное приключение Лялечки из «Крокодила» современники справедливо сравнивали с «Балладой о двух великих грешниках» Некрасова.

Преемственность была настолько яркой, что ее заметила даже Надежда Крупская. Это сопоставление оказалось роковым для «Крокодила»: власти сочли неуместным пародирование революционного поэта, сказка еще долго не выходила в печать.

А яростного гада — долой из петрограда

Как Крокодил подвергается в Петрограде гонениям и обидам, так и поэма о нем оказалась неугодной в Советском Союзе. Вначале «Крокодила» «буржуазной чушью» заклеймила Крупская. Чуковскому предъявили ряд фантастических обвинений: Крокодил оказывался буржуа и монархистом, а сама поэма — пародией на Некрасова.

Позже традицию искать в детских сказках злостные намерения подхватили другие «блюстители педагогического порядка».

«Крокодил» и «Тараканище», по мнению критиков, дезориентировали детей, потому что давали неверные сведения о жизни животных; «Мойдодыр» якобы развивал суеверия и страхи; а «Муху-цокотуху» объявили мещанской сказкой.

«С «Крокодилом» обошлись еще проще: возвестили публично (в газетах и на многолюдных собраниях), будто я изобразил в этой сказке — что бы вы думали? — мятеж генерала Корнилова. То обстоятельство, что «Крокодил »написан годом раньше, чем был поднят мятеж, не отменило этой неправдоподобной легенды», — вспоминал Корней Иванович в книге «От двух до пяти».

Он также рассказывал, что за «Крокодила» заступились известные писатели и ученые: письмо о «реабилитации» поэмы в Государственный ученый совет подписали Алексей Толстой, Константин Федин, Юрий Тынянов, Самуил Маршак, Михаил Зощенко и другие. К сожалению, протест не повлиял на судьбу сказки: «Крокодила» не печатали с конца 1920-х до середины 1950-х.

Защитников сказки назвали «группой Чуковского», то есть внесли в списки неблагонадежных.

Вдруг навстречу мой хороший, мой любимый крокодил

Крокодил стал сквозным персонажем в творчестве Чуковского, поэт даже называл свои сказки «Мои крокодилиады».

Крокодил встречался в других его стихах еще не меньше четырех раз, и всегда его появление было эффектным и драматически сильным.

Чаще всего Крокодил был главным антагонистом («Краденое солнце», «Крокодил), но в «эпизодической» роли мог стать и спасителем героя (Мойдодыр», «Бармалей»).

В «Бармалее» Крокодил оказывается спасителем детей:

В «Мойдодыре» Крокодил как никогда респектабелен — и снова глотает что-то:

Совет

Его появление становится переломным моментом сказки: после встречи с ним грязнуля немедленно перевоспитывается. Мотив перевоспитания» вообще характерен для «крокодиловых» сказок Чуковского.

Читайте также:  Остановись… зачем нам присылают болезни?

Только однажды Крокодил предстает в сказках Чуковского хтоническим мифологическим чудищем, одинаково далеким и от городских улиц и от человеческого образа — в сказке «Краденое солнце»:

Источник: https://www.culture.ru/materials/184302/literaturnye-rodstvenniki-krokodila-korneya-chukovskogo

Чуковский «крокодил» — Педагог

11.10.2018

Жил да был

Крокодил.

Он по улицам ходил,

Папиросы курил,

По-турецки говорил, —

Крокодил, Крокодил Крокодилович!

А за ним-то народ

И поёт и орёт:

«Вот урод так урод!

Что за нос, что за рот!

И откуда такое чудовище?»

Гимназисты за ним,

Трубочисты за ним,

И толкают его,

Обижают его;

И какой-то малыш

Показал ему шиш,

И какой-то барбос

Укусил его в нос, —

Нехороший барбос, невоспитанный.

Оглянулся Крокодил

И барбоса проглотил,

Проглотил его вместе с ошейником.

Рассердился народ,

И зовёт и орёт:

«Эй, держите его,

Да вяжите его,

Да ведите скорее в полицию!»

Он вбегает в трамвай,

Все кричат: «Ай-ай-ай!»

И бегом,

Кувырком,

По домам,

По углам:

«Помогите! Спасите! Помилуйте!»

Подбежал городовой:

«Что за шум? Что за вой?

Как ты смеешь тут ходить,

По-турецки говорить?

Крокодилам тут гулять воспрещается».

Усмехнулся Крокодил

И беднягу проглотил,

Проглотил с сапогами и шашкою.

Все от страха дрожат,

Все от страха визжат.

Лишь один

Гражданин

Не визжал,

Не дрожал —

Это доблестный

Ваня Васильчиков.

Он боец,

Молодец,

Он герой

Удалой:

Он без няни гуляет по улицам.

Он сказал: «Ты злодей,

Пожираешь людей,

Так за это мой меч —

Твою голову с плеч!» —

И взмахнул своей саблей игрушечной.

И сказал Крокодил:

«Ты меня победил!

Не губи меня, Ваня Васильчиков!

Пожалей ты моих крокодильчиков!

Крокодильчики в Ниле плескаются,

Со слезами меня дожидаются.

Отпусти меня к деточкам, Ванечка,

Я за то подарю тебе пряничка».

Отвечал ему Ваня Васильчиков:

«Хоть и жаль мне твоих крокодильчиков,

Но тебя, кровожадную гадину,

Я сейчас изрублю, как говядину.

Мне, обжора, жалеть тебя нечего:

Много мяса ты съел человечьего».

И сказал Крокодил:

«Всё, что я проглотил,

Я обратно отдам тебе с радостью!»

И вот живой Городовой

Явился вмиг перед толпой:

Утроба Крокодила

Ему не повредила.

И Дружок

В один прыжок

Из пасти Крокодила

Скок!

Ну от радости плясать,

Щёки Ванины лизать.

Трубы затрубили!

Пушки запалили!

Очень рад Петроград.

Все ликуют и танцуют,

Ваню милого целуют,

И из каждого двора

Слышно громкое «ура».

Вся столица украсилась флагами.

Спаситель Петрограда

От яростного гада,

Да здравствует Ваня Васильчиков!

И дать ему в награду

Сто фунтов винограду,

Сто фунтов мармеладу,

Сто фунтов шоколаду

И тысячу порций мороженого!

А яростного гада

Долой из Петрограда!

Пусть едет к своим крокодильчикам!

Он вскочил в аэроплан

Полетел, как ураган,

И ни разу назад не оглядывался,

И домчался стрелой

До сторонки родной,

На которой написано: «Африка».

Прыгнул в Нил

Крокодил,

Прямо в ил

Угодил,

Где жила его жена Крокодилица,

Его детушек кормилица-поилица.

Говорит ему печальная жена:

«Я с детишками намучилась одна:

То Кокошенька Лёлёшеньку разит,

То Лёлёшенька Кокошеньку тузит.

А Тотошенька сегодня нашалил:

Выпил целую бутылочку чернил.

На колени я поставила его

И без сладкого оставила его.

У Кокошеньки всю ночь был сильный жар:

Проглотил он по ошибке самовар, —

Да, спасибо, наш аптекарь Бегемот

Положил ему лягушку на живот».

Опечалился несчастный Крокодил

И слезу себе на брюхо уронил:

«Как же мы без самовара будем жить?

Как же чай без самовара будем пить?»

Но тут распахнулися двери,

В дверях показалися звери:

Гиены, удавы, слоны,

И страусы, и кабаны,

И Слониха,

Щеголиха,

Стопудовая купчиха,

И Жираф,

Важный граф,

Вышиною с телеграф, —

Всё приятели-друзья,

Всё родня и кумовья.

Ну соседа обнимать,

Ну соседа целовать:

«Подавай-ка нам подарочки заморские!»

Отвечает Крокодил:

«Никого я не забыл,

И для каждого из вас

Я подарочки припас!

Льву —

Халву,

Мартышке —

Коврижки,

Орлу —

Пастилу,

Бегемотику —

Книжки,

Буйволу — удочку,

Страусу — дудочку,

Слонихе — конфет,

А Слону — пистолет…»

Только Тотошеньке,

Только Кокошеньке

Не подарил

Крокодил

Ничегошеньки.

Плачут Тотоша с Кокошей:

«Папочка, ты нехороший!

Даже для глупой Овцы

Есть у тебя леденцы.

Мы же тебе не чужие,

Мы твои дети родные,

Так отчего, отчего

Ты нам не привёз ничего?»

Улыбнулся, засмеялся Крокодил:

«Нет, детёныши, я вас не позабыл:

Вот вам ёлочка душистая, зелёная,

Из далёкой из России привезённая,

Вся чудесными увешана игрушками,

Золочёными орешками, хлопушками.

То-то свечки мы на ёлочке зажжём,

То-то песенки мы ёлочке споём:

«Человечьим ты служила малышам,

Послужи теперь и нам, и нам, и нам!»

Как услышали про ёлочку слоны,

Ягуары, павианы, кабаны,

Тотчас за руки

На радостях взялись

И вкруг ёлочки

Вприсядку понеслись.

Не беда, что, расплясавшись, Бегемот

Повалил на Крокодилицу комод,

И с разбегу круторогий Носорог

Рогом, рогом зацепился за порог.

Ах, как весело, как весело Шакал

На гитаре плясовую заиграл!

Даже бабочки упёрлися в бока,

С комарами заплясали трепака.

Пляшут чижики и зайчики в лесах,

Пляшут раки, пляшут окуни в морях,

Пляшут в поле червячки и паучки,

Пляшут божий коровки и жучки.

Вдруг забили барабаны,

Прибежали обезьяны:

«Трам-там-там! трам-там-там!

Едет к нам Гиппопотам».

«К нам —

Гиппопотам?!»

«Сам —

Гиппопотам ?!»

«Там —

Гиппопотам?!»

Ах, какое поднялось рычанье,

Верещанье, и блеянье, и мычанье!

«Шутка ли, ведь сам Гиппопотам

Жаловать сюда изволит к нам!»

Крокодилица скорее убежала

И Кокошу и Тотошу причесала.

А взволнованный, дрожащий Крокодил

От волнения салфетку проглотил.

А Жираф,

Хоть и граф,

Взгромоздился на шкаф,

И оттуда

На верблюда

Вся посыпалась посуда!

А змеи

Лакеи

Надели ливреи,

Шуршат по аллее,

Спешат поскорее

Встречать молодого царя!

И Крокодил на пороге

Целует у гостя ноги:

«Скажи, повелитель, какая звезда

Тебе указала дорогу сюда?»

И говорит ему царь: «Мне вчера донесли обезьяны,

Что ты ездил в далёкие страны,

Где растут на деревьях игрушки

И сыплются с неба ватрушки,

Вот и пришёл я сюда о чудесных игрушках послушать

И небесных ватрушек покушать».

И говорит Крокодил:

«Пожалуйте, ваше величество!

Кокоша, поставь самовар!

Тотоша, зажги электричество!»

И говорит Гиппопотам:

«О Крокодил, поведай нам,

Что видел ты в чужом краю,

А я покуда подремлю».

И встал печальный Крокодил

И медленно заговорил:

«Узнайте, милые друзья,

Потрясена душа моя.

Я столько горя видел там,

Что даже ты, Гиппопотам,

И то завыл бы, как щенок,

Когда б его увидеть мог.

Там наши братья, как в аду —

В Зоологическом саду.

О, этот сад, ужасный сад!

Его забыть я был бы рад.

Там под бичами сторожей

Немало мучится зверей,

Они стенают, и ревут,

И цепи тяжкие грызут,

Но им не вырваться сюда

Из тесных клеток никогда.

Там слон — забава для детей,

Игрушка глупых малышей.

Там человечья мелюзга

Оленю теребит рога

И буйволу щекочет нос,

Как будто буйвол — это пёс.

Вы помните, меж нами жил

Один весёлый крокодил…

Он мой племянник. Я его

Любил, как сына своего.

Он был проказник, и плясун,

И озорник, и хохотун,

А ныне там передо мной,

Измученный, полуживой,

В лохани грязной он лежал

И, умирая, мне сказал:

«Не проклинаю палачей,

Ни их цепей, ни их бичей,

Но вам, предатели друзья,

Проклятье посылаю я.

Вы так могучи, так сильны,

Удавы, буйволы, слоны,

Мы каждый день и каждый час

Из наших тюрем звали вас

И ждали, верили, что вот

Освобождение придёт,

Что вы нахлынете сюда,

Чтобы разрушить навсегда

Людские, злые города,

Где ваши братья и сыны

В неволе жить обречены!» —

Сказал и умер.

Я стоял

И клятвы страшные давал

Злодеям-людям отомстить

И всех зверей освободить.

Вставай же, сонное зверьё!

Покинь же логово своё!

Вонзи в жестокого врага

Клыки, и когти, и рога!

Там есть один среди людей —

Сильнее всех богатырей!

Он страшно грозен, страшно лют,

Его Васильчиков зовут,

И я за голову его

Не пожалел бы ничего!»

Ощетинились зверюги и, оскалившись, кричат:

«Так веди нас за собою на проклятый Зоосад,

Где в неволе наши братья за решётками сидят!

Мы решётки поломаем, мы оковы разобьём,

И несчастных наших братьев из неволи мы спасём.

А злодеев забодаем, искусаем, загрызём!»

Через болота и пески

Идут звериные полки,

Их воевода впереди,

Скрестивши руки на груди.

Они идут на Петроград,

Они сожрать его хотят,

И всех людей,

И всех детей

Они без жалости съедят.

О бедный, бедный Петроград!

Милая девочка Лялечка!

С куклой гуляла она

И на Таврической улице

Вдруг увидала Слона.

Боже, какое страшилище!

Ляля бежит и кричит.

Глядь, перед ней из-под мостика

Высунул голову Кит.

Лялечка плачет и пятится,

Лялечка маму зовёт…

А в подворотне на лавочке

Страшный сидит Бегемот.

Змеи, шакалы и буйволы

Всюду шипят и рычат.

Бедная, бедная Лялечка!

Беги без оглядки назад!

Лялечка лезет на дерево,

Куклу прижала к груди.

Бедная, бедная Лялечка!

Что это там впереди?

Гадкое чучело-чудище

Скалит клыкастую пасть,

Тянется, тянется к Лялечке,

Лялечку хочет украсть.

Лялечка прыгнула с дерева,

Чудище прыгнуло к ней,

Сцапало бедную Лялечку

И убежало скорей.

А на Таврической улице

Мамочка Лялечку ждёт:

«Где моя милая Лялечка?

Что же она не идёт?»

Дикая Горилла

Лялю утащила

И по тротуару

Побежала вскачь.

Выше, выше, выше,

Вот она на крыше,

На седьмом этаже

Прыгает, как мяч.

На трубу вспорхнула,

Сажи зачерпнула,

Вымазала Лялю,

Села на карниз.

Села, задремала,

Лялю покачала

И с ужасным криком

Кинулася вниз.

Закрывайте окна, закрывайте двери,

Полезайте поскорее под кровать,

Потому что злые, яростные звери

Вас хотят на части, на части разорвать!

Кто, дрожа от страха, спрятался в чулане,

Кто в собачьей будке, кто на чердаке…

Папа схоронился в старом чемодане,

Дядя под диваном, тётя в сундуке.

Где найдётся такой

Богатырь удалой,

Что побьёт крокодилово полчище?

Кто из лютых когтей

Разъярённых зверей

Нашу бедную Лялечку вызволит?

Где же вы, удальцы,

Молодцы-храбрецы?

Что же вы, словно трусы, попрятались?

Выходите скорей,

Прогоните зверей,

Защитите несчастную Лялечку!

Все сидят, и молчат,

И, как зайцы, дрожат,

И на улицу носа не высунут!

Лишь один гражданин

Не бежит, не дрожит —

Это доблестный Ваня Васильчиков.

Он ни львов, ни слонов,

Ни лихих кабанов

Не боится, конечно, ни капельки!

Они рычат, они визжат,

Они сгубить его хотят,

Но Ваня смело к ним идёт

И пистолетик достаёт.

Пиф-паф! — и яростный Шакал

Быстрее лани ускакал.

Пиф-паф — и Буйвол наутёк,

За ним в испуге Носорог.

Пиф-паф! — и сам Гиппопотам

Бежит за ними по пятам.

И скоро дикая орда

Вдали исчезла без следа.

И счастлив Ваня, что пред ним

Враги рассеялись, как дым.

Он победитель! Он герой!

Он снова спас свой край родной.

И вновь из каждого двора

К нему доносится «ура».

И вновь весёлый Петроград

Ему подносит шоколад.

Но где же Ляля? Ляли нет!

От девочки пропал и след!

Что, если жадный Крокодил

Её схватил и проглотил?

Кинулся Ваня за злыми зверями:

«Звери, отдайте мне Лялю назад!»

Бешено звери сверкают глазами,

Лялю отдать не хотят.

«Как же ты смеешь, — вскричала Тигрица,

К нам приходить за сестрою твоей,

Если моя дорогая сестрица

В клетке томится у вас, у людей!

Нет, ты разбей эти гадкие клетки,

Где на потеху двуногих ребят

Наши родные мохнатые детки,

Словно в тюрьме, за решёткой сидят!

В каждом зверинце железные двери

Ты распахни для пленённых зверей,

Чтобы оттуда несчастные звери

Выйти на волю могли поскорей!

Если любимые наши ребята

К нам возвратятся в родную семью,

Если из плена вернутся тигрята,

Львята с лисятами и медвежата —

Мы отдадим тебе Лялю твою».

Но тут из каждого двора

Сбежалась к Ване детвора:

«Веди нас, Ваня, на врага,

Нам не страшны его рога!»

И грянул бой! Война! Война!

И вот уж Ляля спасена.

И вскричал Ванюша:

«Радуйтеся, звери!

Вашему народу

Я даю свободу,

Свободу я даю!

Я клетки поломаю,

Я цепи разбросаю,

Железные решётки

Навеки разобью!

Живите в Петрограде,

В уюте и прохладе,

Но только, бога ради,

Не ешьте никого:

Ни пташки, ни котёнка,

Ни малого ребёнка,

Ни Лялечкиной мамы,

Ни папы моего!

Да будет пища ваша —

Лишь чай да простокваша

Да гречневая каша

И больше ничего».

(Тут голос раздался Кокоши:

«А можно мне кушать калоши?»

Но Ваня ответил: «Ни-ни,

Боже тебя сохрани»).

«Ходите по бульварам,

По лавкам и базарам,

Источник: http://pedagogtop.ru/sovety/chukovskij-krokodil.html

Ссылка на основную публикацию